Авторынок. 19 июля 2008 года – первый день, когда мы очутились там в качестве продавцов. Цену на «ниссан» вывели просто – добавили к его стоимости пятьдесят тысяч, напечатали на принтере на листе «380 000 руб.» и сунули его под лобовое стекло. Ни я ни Сергей понятия не имели, как устроен авторынок, знали лишь, что есть две площадки – для иномарок и для отечественных автомобилей. Договорились встретиться у въезда на рынок в девять утра. Сергей должен был пересесть в офисе с «мазды» в «ниссан» и катить на нём к рынку; я же собирался из дома ехать сразу к месту встречи. Первый день, как и положено, вышел комом – едва мы встретились, как выяснилось – мест на площадке для иномарок уже нет.

— Чё будем делать? – глянул на меня стеклами очков Сергей.

— Место будем искать, других вариантов нет! – сказал я. – Пошли походим поищем!

На площадке умещалось шесть рядов машин метров по семьдесят в длину. Крайние ряды были одиночные, и машины в них стояли задами к забору ограждения. Внутренние ряды шли сдвоено – в каждом машины стояли задом к соседней. Почти посреди площадки высилась ржавая мачта ЛЭП, ноги её раскорячились так широко, что…

— Слушай, а если сюда встать? – кивнул я в сторону промежутка в опорах мачты.

Сергей согласился и, въехав на площадку, мы сунули «ниссан» под мачту ЛЭП.

— Надо будет в следующий раз пораньше приехать… – буркнул Сергей.

— Надо, — кивнул я и, поняв, что хочу есть, огляделся. У въезда на площадку стояло кафе-павильон, а в её противоположном конце виднелся киоск-тонар. От него к площадке с отечественными автомобилями вела тропинка. Между площадками находился котлован. Глубокий, метров в пять. В котлован из-под дороги выходила большая – в человеческий рост – сточная труба, в жаркие и сухие дни она молчала, но во время сильных дождей из неё бил мощный поток дождевой воды. Я направился в сторону кафе. Условно площадка иномарок делилась на три зоны. Первая – ближние к въезду места и верхний ряд – дорогие машины; продавцы – профессиональные перегонщики авто из-за границы; цены – около миллиона; машины возрастом до пяти лет. Вторая зона – середина площадки, внутренние ряды, ближняя их половина к въезду – те же перегонщики с машинами попроще; цены от полумиллиона до восьмисот тысяч. Третья – всё остальное, дальние углы площадки рядом с котлованом и ряды вдоль нижнего забора – местные «перекупы» авто и те немногие, кто привезли на продажу свою машину.

— Чё там? – спросил Сергей, едва я вернулся.

— Да так, просто посмотрел чё к чему!

— Поел?

— Не!

— Ну тогда пошли кофе попьём!

Подойдя к тонару, мы взяли по стаканчику кофе и, встав в сторонке, принялись разглядывать наш угол площадки с машинами от местных перекупщиков.

— А этого дрючбана я знаю, — дёрнул подбородком Сергей, указывая на сухощавого мужика лет сорока, стоящего подле машины через две от нас. – Пойду, поздороваюсь…

Сергей направился к знакомому и, оживлённо с тем пообщавшись, вернулся.

— Да! Витька! Прикинь!? – возбуждённо махнул он рукой с зажатым в ней брелоком от «ниссана» в сторону того. – Оказывается, машинами тут торгует! А мы давно с ним не виделись, лет десять, наверное! А он тут уже семь лет, прикинь!

— И чё, как, получается? – произнёс я, поглядывая на Витьку, тот слонялся у своей машины блатной походкой, сутулясь и постоянно озираясь. Мне он не понравился сразу. «Хитрый, скользкий, нечестный, скрытный, скорее всего подлый», — подумал я, приметив бегающий взгляд безжизненных глаз. Всё в знакомом Сергея выдавало мелкого ловкача.

— Говорит – получается! Две квартиры на машинах заработал, прикинь!? – покачал уважительно головой Сергей, скривил уголки рта вниз и шмыгнул носом. – Мда…

Я ухмыльнулся, поняв смысл этого огорчённо-озадаченного «мда» без труда.

— Ну, это он так сказал, Серый… – произнёс я и отпил из стакана.

— А! Ну кстати, да! – просветлело облегчённо тут же лицо Сергея.

— Ну и чё он вообще говорит? Какие машины лучше продаются? Как вообще здесь торговля? Где лучше тут или по объявлению? – допил кофе я и отправил стакан в урну.

Из пересказа Сергеем слов знакомого стало ясно, что перекупщики и перегонщики дают объявления о продаже авто в местные газеты и параллельно выезжают на авторынок. И с моделью «ниссана» мы вроде как угадали, такие машины действительно пользовались спросом. Покупатели в тот день были активны – подходили, глазели на машину, парочка мужчин даже осмотрела салон, но не более. Из двухсот иномарок на площадке, едва ли с десяток оказались с правым рулём. Немного, но факт не являлся ни положительным, ни отрицательным. С тех же слов знакомого Сергея, все покупатели на «праворукие» авто – отдельная категория, какая интересуется только такими машинами.

— В общем, надо нам ждать своего покупателя, — сказал по итогу Сергей.

— Будем ждать… – кивнул я.

С одиннадцати до часу на авторынке настал покупательский пик – народ пребывал, разморенные солнцем зеваки плотно забили всё пространство меж рядами машин.

— После часа можно уезжать! – подойдя к нашему минивэну от скуки, сообщил в полдень знакомый Сергея. – Ну максимум до двух побыть и уезжать!

Я и Сергей спасались от жары в «ниссане», я сидел на задних сидениях, он – на месте водителя. Сдвижная дверь машины была распахнута, знакомый Сергея топтался рядом и изображал перед нами крутого дельца. Сергей, в свою очередь, в схожей манере вешал тому лапшу о нашем бизнесе. «Как мало надо людям для самоутверждения, всего лишь иногда врать другим о своём успехе», — подумалось мне. Сидеть сзади в «ниссане» было приятно, уличная жара не заходила в салон, кожа сиденья отдавала прохладой. Я крутил головой по сторонам, проникаясь пульсом авторынка. Мне всё было в новинку и интересно, и потому день пролетел быстро. В час в торговых рядах стали возникать бреши – машины, словно спасательные капсулы космического корабля, срывались со своих мест и уносились прочь. Солнце пекло нещадно. Я начал потеть. Сергей тоже мучался от жары, неустанно подтирая пальцами на лбу крупные капли пота.

— Чё, может, поедем? – произнёс он, достал из кармана шорт телефон. – Час.

— Давай до двух побудем! – выдал я с азартом. – Люди, вроде, ещё ходят, мало ли…

Мы уехали в два. Сергей повёл «ниссан» к офису, а я пошёл на маршрутку.

— Чё, ремонт делаешь? – поинтересовался Сергей как-то между делом.

— Да, делаю потихоньку… – кивнул я. – Ванную и туалет уже сделал, как раз вот на днях смеситель, унитаз, раковину и всё такое поставили с отцом, смонтировали…

— Сами что ли? – бросил пытливый взгляд Сергей.

— Ну да, сами, а чё… там делать то несложно…

— Ну да… – отмахнулся небрежно Сергей. – Я, в принципе, тоже дома всё сам делал. Не, ну, кроме чего-то сложного… того же паркета.

Сергей продолжил расспросы о моём ремонте. Я отвечал, но понял, что делаю это, вымеряя каждую фразу. С неких пор я стал видеть в вопросах Сергея двойной смысл. Он ими будто ставил капканы, а я выверенными ответами обходил их. И пришло это умение ко мне само – с кем поведёшься, того наберёшься. Я словно спрятал свои простые черты характера – прямоту, честность, открытость – явив для Сергея черты, какие чувствовал в нём самом. Я будто стал отзеркаливать Сергею его же энергетику, подстраиваясь так под общение с ним. «Ты становишься похож на отца», — вспомнил я слова матери, осознавая, что мы все обретаем черты тех, с кем общаемся. С минусами отца, я впитал и достоинства. С Сергеем всё повторялось. Его лёгкость, искромётный юмор словно встряхнули меня и вернули себя прежнего, избавив от взятых от отца угрюмости и замкнутости, но при этом в меня втравилась и гадость Сергея. Я буквально чувствовал, как становлюсь двуличным, недоверчивым и хитрым. Всё это было чуждо мне раньше. Я с тревогой ощущал, как эти качества чернотой проникают в мою кровь, разносятся по телу, оседают в нём и начинают разлагать плоть. «Потерпи, остался один год и следующей осенью ты уедешь в Москву и всё!» — твердил я себе в то лето. Возникло ощущение нехорошей игры. Заполненная уже изрядно негативом бочка наших отношений, продолжала им полниться; чернота негатива Сергея проникала в меня всё глубже; время тикало, приближая момент моего отъезда, или момент, когда я пойму, что не могу с ним общаться и находиться рядом. Мы двигались к критической точке, в какой предстояло принять очередное жизненное решение. «Ладно, не накручивай себя, год пролетит быстро, передашь бизнес отцу и спокойно уедешь», — осаживал я себя в моменты таких раздумий.

— Ну, смотри, Роман! – подложил Сергей вновь однажды ставленый капкан. – Если тебе нужна помощь в ремонте, то скажи, я приеду, помогу! Сделаем тебе ремонт вместе!

Фальшь предложения пряталась за картонной искренностью плохо.

— Прикинь, Серый предлагал помочь с ремонтом… – поведал я в тот же вечер отцу, мы ехали с работы домой. За последнее время наше общение наладилось, хоть немного и однобоко. Словно по молчаливому согласию, мы оставили в стороне недосказанности и негатив меж нами, найдя тему для общения – натуру Сергея. Плохо ли обсуждать других за глаза? Плохо, если распускать сплетни и подобное. Такое меня не интересовало. Меня интересовали люди, их мысли и поступки. Наблюдательность, пытливость – врождённые черты характера настырно колупали натуру Сергея с разных сторон. Подогревало интерес то, что я начал понимать его мотивы и предугадывать поступки Сергея. Незаметно для себя, я втянулся в своеобразную психологическую игру, обнаружив, к своему удивлению, что Сергей ведёт её с самого начала нашего знакомства.

Отец вёл «газель» и курил.

— Ну ему же интересно… – произнёс он.

— Что и как я там делаю?

— Угу, — кивнул отец, затягиваясь, пустил дым в окно. – Он бы покрутился немного для вида, конечно, а потом бы слинял… И ещё тебе после напоминал бы об этом или при случае попросил бы твоей помощи в чём-нибудь, а ты и поехал бы, помог ему…

— Ну да… – кивнул задумчиво я.

— Ты же добросовестный, — добавил отец.

— Ну да, — отозвался я.

— Ну, вот, добросовестно бы и помог…

В тот раз я Сергею ничего не ответил, но он настойчиво предложил помощь снова. И я отказал ему, сказав, что осталось немного, и неспеша доделаю ремонт с отцом.

На следующее утро я едва успел войти во дворик автомастерской, как следом лихо вкатила «мазда» и припарковалась у «ниссана». Из машины лилась какая-то современная электронная музыка, причем та, что крутилась в клубах и была популярна у продвинутых тусовщиков. Я встал как вкопанный, встретив вышедшего из машины Сергея картинным удивлённым взглядом. Тот, уловив мою реакцию, довольный произведённым эффектом, вспыхнул глазами и с видимым усилием сдержал улыбку.

— Серый! – развёл я руками. – Ты меня удивляешь!? Что за музыку ты слушаешь!?

— А что, нельзя что ли!? – расплылся всё же в улыбке тот, продолжая стоять подле распахнутой водительской двери. С противоположной стороны из машины вышла Вера.

— Серый, можно, но ты как-то не был замечен в любви к такой музыке! Как же так случилось? Что стряслось? – продолжал я допытываться в шутливой форме.

Поздоровавшись, Вера зацокала шпильками по ступеням лестницы в офис.

— А может, я решил теперь такую музыку слушать! – выдал в своей игривой манере Сергей и выключил магнитолу. – Не одному же тебе быть в курсе модных телодвижений!

— Да я уже сто лет в этих клубах не был! – отмахнулся я.

Сергей подошёл ближе и произнёс:

— Мы как-то с Верком поехали на вылазку со знакомыми, там тоже были семейные пары, ну и так, просто друзья… Я тогда ещё в «Саше» работал… И мы подъехали на место в лес, а там все уже сидят, поляна накрыта, музыка играет. И у нас в машине тоже играет, ну так, попса какая-то, то, что тогда из каждого магнитофона слышно было… И один так повернулся и сказал – О! Колхозники приехали! – А все засмеялись…

Сергей умолк на мгновение и добавил: «Знаешь, так обидно стало…»

Дома я задумался над этим случаем из жизни Сергея и поймал себя на мысли, что внутренне согласен с той грубой шуткой. Ведь всё зависит от того, что вкладывать в этот обидный ярлык. В моём понимании, это не клеймо биографии, человек, ведь, не выбирает, где и в какой семье родиться. И не родом занятий определяется «колхозность» человека. Внутреннее понимание жизни, его проекция в действиях, образе жизни, поступках – это расставляет нас по полочкам жизни. Я перебрал в мыслях всё, чем жил и дышал Сергей – его интересы, устремления: книг он не читал; музыку, качественнее обычной популярной не слушал; кино смотрел то, что само лезло в глаза, не ища за этим потоком хоть что-то сто́ящее; вкуса в одежде не имел, одеваясь с некой долей вычурности; самообразованием не занимался, спихнув даже почти формальное заочное обучение на жену; глубоко ничем не интересовался, не имел долгих устойчивых хобби. Сергей жил как большинство – не стремлениями, а желаниями. И я понял, что в моём понимании «колхозник» – синоним серости, невежественности сознания. Сергей был невежей, к своим тридцати пяти годам он нахватался многого, но всё поверхностно, лепя для других из наскоро запомнившихся обрывками фактов и знаний более глубокий образ себя. И ведь мы не обижаемся на то, что нас в действительности не задевает. Неправда нас не задевает. Задевает лишь истина. Если кучерявого обозвать лысым, разве он обидится? Нет. Если высокого назвать коротышкой, а умного глупым? Тоже самое. Но правда, какую мы сами знаем о себе, заденет. Особенно болезненно ранит та правда, от какой мы бежим, но не можем отделаться. И то, что Сергея задело слово «колхозник», да так, что он носил обиду много лет, говорило об истине в той фразе. И тому, чтобы изменить себя, Сергей предпочёл лишь сменить музыку в машине.

В тот день мы отправили возвратный товар «Аэросиба» в Москву на склад филиала завода. Заказали под погрузку машину, но та приехала аж в восемь вечера. Трудились мы вчетвером – я, Сергей и два наёмных грузчика. Загрузили быстро, и уже в десять набитый под завязку «газон» повёз в Москву товар на миллион.

— Ну всё! – выдохнул я, внутренне расслабился, и почувствовал, как из головы ушла тяжесть. – Возврат отправили пижону, осталось восемьсот тысяч… Это уже не так много…

— И как мы их отдавать будем? – с каким-то обречённым и обвисшим вдруг лицом произнёс Сергей, уставив на меня безвольный белёсый взгляд.

— Отдадим, подождут! – сказал я, отмывая руки. – Этот тип наехал на нас, он думал, мы товар продали, а бабки крутим! Хотел нас за жопу взять, дурачок, — не вышло… А долг мы отдадим до конца лета – остальным выплаты придержим немного, потерпят… Да!?

Последнее «Да!?» я выдал бодро, обращаясь к Вере. Та поддержала мой настрой, привычно и очаровательно поморщив носик, пискнула так же бодро:

— Да! Я думаю, потерпят!

На следующий день, едва мы оказались на складе и открыли ворота, я зашёл внутрь первым и несколько секунд смотрел на пустоту, где ещё вчера стояли дихлофосы. Сергей, войдя следом, что-то мне сказал, я автоматически ответил, а сам стоял, смотрел на дыру в центре правой части склада и думал. Я мысленно сравнивал склад с живым существом, у которого одним движением вырвали сердце, оставив зиять в том месте пустоту, которая, безусловно, затянется новым товаром, но прежним склад уже не будет никогда. В тот день мы миновали точку невозврата. Сергей прошёлся по складу с кислым лицом, глянул на опустевшие поддоны и произнес:

— Чё, давай грузиться!?

— Да, давай, — кивнул я.

— Так, вот твои отчёты! – произнесла Вера в последний июльский день, собравшись уже домой. На часах было полшестого, и мы только вернулись из «Форта». Отец остался в «газели», я и Сергей поднялись в офис. Взяв отчёты и простившись со всеми, я вернулся в «газель» и там, взгромоздившись на сидение, метнул бумаги на панель перед собой.

— Едем? – произнёс отец и затянулся сигаретой аж до натяжения жил на шее.

— Да, поехали! – кивнул я, отец выкинул бычок, выдохнул в распахнутое окно, завёл машину, мы развернулись и ушли вправо, покатили через авторынок домой.

— Двести девять тысяч заработали в этом месяце! – сказал я, глядя перед собой. – А год назад было пятьсот восемьдесят… Больше чем в два раза упала прибыль на летнем пике… Хотя… там же был этот акцизный закон… Но всё равно, в этом году заметно хуже…

— Мда… неслабо… – произнёс отец, тоже не отрывая взгляда от дороги.

— А чё Анатолий Васильевич не продаст свои доски!? – воскликнул Сергей, едва мы вошли утром в склад – предстояло везти товар на левый берег. Я оглянулся – угол, в каком ещё недавно стояли остатки куба, пустовал, и позади опустошённых поддонов виднелись отцовские доски и всякое прочее позади них. Я вопросительно уставился на Сергея.

— Щас лес сильно подорожал, — махнул он рукой в сторону досок. – Я по телевизору смотрел – в прошлом году куб стоил четыре тыщи, а щас – восемь. В два раза подорожал!

— Ого, — удивился я и уставился на доски. – Не знаю, надо у отца спросить… Пааа!

Отец обернулся на мой окрик – он курил на улице у ворот склада. Я озвучил вопрос ему, отец не расслышал и направился неспешно к нам.

— Чего тебе? – произнёс он, едва приблизился к нам с Сергеем. Я повторил вопрос.

— Оставьте… – отмахнулся отец и враз окаменел в лице, развернулся и пошёл назад на улицу. – Не ваше дело. Это мои доски – пусть лежат. Я сам решу, что с ними делать.

Ответ отца был резок, но я привык и лишь глянул на Сергея и пожал плечами. По сути отец был прав, и я не придал бы случаю значения, если бы через пару месяцев отец не отдал эти доски даром случайным людям. К тому времени на складе скопились лишние поддоны, и мы решили их продать – позвонили по объявлению и загрузили поддоны в грузовик. Принимал их и расплачивался с нами шустрый экспедитор, он-то и приметил отцовские доски в глубине склада. Выяснив, чьи это доски, парень начал их нахваливать и добавил, что ему они как раз очень бы пригодились, и не мог бы отец ему их продать.

— Забирай, — отмахнулся с кислым лицом отец.

Экспедитор засуетился и спросил о стоимости досок. Он и отец стояли посреди склада, отец обернулся, глянул будто даже недобро на доски и снова отмахнулся, сказал:

— Так забирай… Не надо ничего…

Парень засуетился забегал, сказал, что через час он вернётся за досками, и грузовик укатил. Я несколько секунд ещё, онемев, стоял в складе, пытаясь понять поступок отца, и перед моими глазами мелькнули все те труды, что были вложены в строительство дома, а после в глазах застыл и сам дом – заросший травой, покосившийся и брошенный.

Будильник телефона ожил. Казалось, я только лёг, а уже вставать. Я сел на диване, в квартире было тихо, только отец в своей комнате спал на спине и оттого подхрапывал и сопел. Вода на кухне редкими каплями гулко падала на дно мойки. Я разлепил один глаз и глянул в окно. Свет вишнёво-тёмно-синей зари резанул зрачок, я закрыл глаз. Три ночи… или утра субботы 2 августа. Пора было идти на авторынок. Машины на площадку пускали с четырёх, и потому самые ушлые, желая занять лучшие места, съезжались туда к этому времени. Я принял душ, легко позавтракал, надел футболку, шорты, шлёпанцы и вышел во двор. Тишина. Странное ощущение. Я вдруг понял, что отвык от бодрствования в столь раннее время. Пешком до авторынка было минут двадцать. Я тронулся в путь на запад, а со спины меня уже нагонял рассвет. Едва я пришёл на авторынок, как зазвонил телефон.

— Ну чё, ты проснулся? – негромко буркнул ещё сонный голос Сергея.

— Да, привет, Серый, я уже на рынке, ты где? – я оглянулся.

Мимо меня через главный въезд рынка тихо катились к площадке машины.

— Я тоже уже тут, стою в очереди метрах в пятидесяти…

От шлагбаума на въезде в два ряда тянулась длинная очередь машин. Некоторые стояли с включенными двигателями и габаритами, их хозяева стояли тут же, пили кофе и общались. Большинство же машин, будто спящие, стояли с водителями внутри. Я нашёл «ниссан». Сергей вышел из него, поздоровался, потянулся.

— Пошли кофе попьём что ли? – предложил я.

— Да у меня термос с собой, — кивнул в сторону машины Сергей.

— Ладно, пойду куплю кофе, ща приду, — глянул я в сторону киоска, тот был закрыт. Тут же шныряли бабки с тележками и предлагали кофе, чай и пирожки – бизнес.

— Хошь, у меня попей, чё будешь покупать? – предложил Сергей.

— Да не – не надо… Термос маленький, щас его выпьем, всё равно покупать…

Купив у одной из бабок стакан кофе, я вернулся и сел в «ниссан». Спустя минуту сел рядом и Сергей. От него пахнуло несвежестью тела. Чтобы отвлечься от неприятного запаха, я отвернулся в сторону площадки и стал её разглядывать.

— Чё, может, снизим цену? – произнёс, вдруг, Сергей.

— А зачем? – удивлённо посмотрел я на напарника.

— Ну, не знаю… – шмыгнул носом тот. – Мне кажется, триста восемьдесят дорого…

— Только выставили на продажу и сразу снижать цену? – удивился я. – Давай в эту цену попробуем продать… Ну, не пойдёт, снизим в следующий раз…

— Ну давай так… – буркнул Сергей и открутил крышку термоса.

Очередь ожила в пять, машины зафыркали двигателями и, едва шлагбаум поднялся, как первая шустро заняла своё место. Следом потекли на площадку и остальные машины. В начале шестого попали на неё и мы, поставив «ниссан» в той же дальней части, но уже напротив вышки. Очередь у въезда иссякла, а стоянка едва ли заполнилась наполовину. Всё как-то враз угомонилось, и стало тихо. Прогоняя накативший в машине сон, я вышел на свежий воздух и принялся бесцельно бродить рядом.

Верхний ряд площадки пустовал весь. Машины по одной всё пребывали, но места верхнего ряда не занимали. «Всё давно поделено и схвачено», — подумал я и зевнул, потёр лицо и купил у бабки стакан чаю. К шести рассвело полностью, словно приподнявшись на цыпочках, солнце выглянуло поверх спящего города. По окружной покатили маршрутки.

— Чё, они машины моют что ли? – произнёс Сергей, выйдя наружу.

Многие и вправду принялись мыть машины. Они стали ходить с пустыми вёдрами к сточной трубе по тропинке, теряясь в облепивших котлован кустах и выныривая из них уже с полными воды вёдрами. Асфальт площадки быстро покрылся водными потёками.

— Ну да, — кивнул я и оглядел «ниссан». – Да наша, вроде, чистая ещё…

— А, — произнёс Сергей и зевнул. – Да у нас всё равно ни ведра, ни тряпки нет. Надо будет в следующий раз положить в багажник… Напомнишь мне тогда, Ромыч, хорошо!?

До девяти делать было совсем нечего. Мы убивали время как могли. Машины всё пребывали. На синем «пежо» явился «дрючбан» Сергея и припарковал его напротив нас в ряду ниже. В полчаса к девяти заполнился верхний ряд, и пошли первые покупатели. Они входили на площадку неуверенно по двое-трое и озирались заспанными лицами.

— Ну чё, триста восемьдесят оставляем!? – сказал Сергей, крутя в руках ценник.

— Да, пока пусть так будет, — кивнул я, Сергей пихнул бумажку под лобовое стекло, произнёс «пойду с Витей поздороваюсь» и вышел из машины.

В тот день мы снова пробыли на площадке до двух. С полудня до часу покупатели шли особенно густо. «Ниссан» вызывал интерес, его осматривали, заглядывали в салон и охали при виде открывающейся электронной двери, но и только. Хоть машину мы и не продали, но у меня было стойкое убеждение, что в августе, в крайнем случае – в сентябре, хорошо – в октябре, мы продадим её точно. Предложений «праворуких» авто было мало, не более десятка, а минивэнов, считая с нашим, всего три. Витя продал «пежо». Какая-то девушка подошла к машине с родителями и крутилась у неё минут десять. Я наблюдал за действом сквозь лобовое стекло «ниссана». Витя, сутулясь, суетливо обхаживал клиентов, наконец, усадил их в машину и увёз с рынка.

— Чё, завтра выезжать будем? – сказал Сергей в полвторого.

— По-хорошему, надо, — сказал я. – Народ идёт, интерес есть. Чего день пропускать? Можем же в любой момент продать… Думаю, в августе надо выезжать в оба выходных!

— Да, давай, выедем завтра! – после короткого раздумья согласился Сергей.

Едва мы в который раз вышли из машины размяться, как позвонила Вера.

— Да, чё ты? – буркнул в телефон Сергей и обратился в слух.

— Вер, ну я не знаю… ну давай лагман сделай… не, уху не хочу, уху мы в прошлый раз варили… Давай, лагман! Да, всё – делай лагман! – напарник умолк, оторвал телефон от уха, глянул на его экран. – Ну через полчаса… да… через час буду на даче… Давай, пока!

Сергей схлопнул телефон, сунул его в шорты, шмыгнул носом, выпятил губы.

— Вера звонила? – полюбопытствовал я.

— Да, супруга звонила… Спрашивала, что приготовить на обед… – буркнул Сергей, разглядывая жизнь автомобильной площадки без очков сквозь прищур глаз.

Меня отчего-то всегда смешило и коробило, когда он произносил по отношению к Вере слово «супруга». Оно отдавало официозом. Мне думалось, что супруги бывают у президентов, министров и у всего этого народа пенсионного возраста. Супруга – слово-то прям старое! Оно женщине, как пиджак для мужчины. Вроде как была любимая женщина и вся такая – живая, веселая, жизнерадостная, и тут муж её называет «супругой» и словно запись в паспорте делает официальную. И сразу уже в моём сознании живость женщины исчезала, и являлся образ важной тётки, знающей, что она «супруга». А к Вере это слово никак не шло. Я её знал как неунывающую молодую женщину. Так и с мужчинами – как только одет в костюм и при галстуке, то сразу ясно – официальный человек, определенно чей-то супруг! Я, наверное, потому и не носил никогда эти костюмы. Мне всегда хотелось оставаться «живым», человеком, а не «супругом» в пиджаке. Все эти социальные роли… И люди их носят, более того – стремятся поскорее обвесить себя портфелями, галстуками и прочими атрибутами «значимости». И жена должна быть не просто «моя любимая Вера», а «моя супруга Вера»! Я смотрел на Сергея и понимал, что как он не пытался натягивать на себя социальный статус, а для меня навсегда будет просто Серым, а его жена – Верой.

И ещё это – «спрашивала, что приготовить на обед». Мне так и хотелось сказать – Ну почему так!? Почему Сергею, который никогда не любил свою жену и считает всех «баб» дурами, эта «дура» звонит и спрашивает, что приготовить на обед!? А мне!?

В голове тут же полетели вихрем воспоминания о всех моих отношениях. И во всех них я видел общим одно – ни одна из девушек меня не ценила. Чем я сильнее, как говорил Сергей, «вкладывался в баб», тем хуже становились отношения. Я понимал, что по-своему он прав. Натерпевшись по молодости такого, Сергей быстро понял в чём дело и изменил модель своего поведения. Я же уяснил важность нового понимания отношений, наевшись негатива к тридцати. Но цинично-расчётливая позиция Сергея мне претила категорически. Веру было жаль. Стало ясно, что за все свои поражения от женщин, Сергей с болезненным удовольствием вымещался на ней. «Неужели Вера не видит этого!?» Картина их семейной жизни всё сильнее дыбилась в моих глазах уродливым горбом, ломавшим все мои первые впечатления об этой паре.

— Нормально так у тебя в семье всё построено… – произнёс я, прервав бег мыслей.

— Дааа… – будто даже гоготнул Сергей. – Мне как-то один знакомый сказал… Он и жена пришли к нам в гости, мы чё-та отмечали, стол накрыли, всё как положено… Верок бегает, суетится на кухне… мы за столом все… она приносит новые блюда, относит пустые тарелки – в общем, занимается своими бабскими делами! И потом уже этот знакомый… Они уходят… и он такой говорит – да, как у вас тут в семье всё заведено!

— А, может, оно и правильно! – выдал я, уплывая вновь в свои мысли.

— Роман, да я просто стараюсь Верка́ всегда загружать по полной! Чтоб она даже не могла голову поднять и начать думать, что тут правильно, а что неправильно! Только она задание выполняет, я ей новое тут же даю, и она работает! Я просто знаю всех её подруг, у нас же много знакомых таких же семейных пар… И я вижу, что там происходит… Мужик только дал слабину своей бабе, всё – та пошла по каким-то своим подружкам, те ей давай нашёптывать в уши, а потом она возвращается домой и начинается… Мне это не надо! Я поэтому Верка́ и не пускаю ни к каким подругам, держу около себя! Я ей всегда говорю – Вот, у тебя есть семья… муж, дети… вот и занимайся! А с этими дурами нечего общаться!

— Ну, это тоже верно… – кивнул я. – Если есть семья, то надо ей заниматься…

— Роман, просто я знаю Верку очень хорошо! – продолжал раскрываться Сергей. – Мы с ней знакомы, щитай, с шестнадцати лет! Она очень поддаётся чужому влиянию! И если бы я её не забрал с улицы, она бы по рукам пошла!

Я слушал откровения Сергея и чувствовал, как мой мозг жадно впитывает их. Было что-то очень важное для меня в таких его заявлениях – Сергей вынимал из своего шкафа очередного скелета, какому я тут же внутренне содрогался. Застали меня врасплох и эти его признания, я даже не помню, как мы распрощались и разъехались. Я сел в «пазик» и проехал в нём пару остановок, пока мешавший думать глупый гвалт, поднятый тётками в салоне маршрутки, не вынудил меня выйти на ближайшей и прошагать следующие три пешком. Думать и идти – одно из лучших удовольствий в жизни. Особенно летом.

Дома я пообедал, отдохнул с полчаса и пошёл в свою квартиру. Надо было красить трубы. Я взял себе за правило выделять на ремонт с утра перед работой час и вечером два. В выходные после авторынка я работал в квартире дольше, часов до семи-восьми вечера. Я придерживался этого графика, и ремонт медленно, но двигался.