— Блять, я всё-таки развожусь, Рамзес! – не удержал в себе Вовка и принялся грубо тереть рукой глаз и яростно мотать распахнутой дверью нашей «газели».

— Вов, блять, оторвёшь дверь нахуй! Хоро́ш! – выкрикнул я, отца не было рядом.

— Приварим, блять! Будет как новая! У нас тут свои сварщики в «Пеликане» есть, целыми днями чё-то варят тут – двери, стеллажи, хуйню всякую! – Вовка подугомонился, но не успокоился, продолжая внутренне кипеть.

— Блин, чё ты разводишься-то!? – вылез я из «газели» размяться, сидеть надоело, через стекло солнце пекло нестерпимо. – У тебя такая жена кайфовая! Мне понравилась!

— Да, блять, Рамзес, хуй его знает! Сложно там всё! – Вовка затёр глаз до красноты и взъерошил волосы на голове до состояния торчащей во все стороны соломы. – С тестем у нас заебись отношения, а вот с тёщей… Ну, она этой дуре и ссыт в уши!

Я глянул на свои ноги в кожаных сандалиях. «Совсем грязные, по щиколотку все в пыли, пойти, помыть, что ли?» — подумал я, бросил взгляд на кран в стене в пяти метрах напротив. Наша «газель» привычно стояла у склада бытовой химии. Был конец рабочего дня. Покупатели разъехались. Лишь уставшие и потные грузчики слонялись по базе.

— Похуй, разведусь! – рубанул рукой воздух Вовка, и лицо его озадаченно застыло.

— Ну, а чё, совсем прям невмоготу, не любите друг друга? – направился я к крану.

— Да, у нас вроде нормально всё! Блять, да тёща все мутит! Постоянно меня пилит – вот, живёшь у нас, своей квартиры нет, зачем ушёл из армии, сейчас бы уже служебная квартира была, а потом бы и свою дали! Ей было бы заебись, если б мы с женой и дальше жили, блять, в ебенях и только приезжали в отпуск – мамочка, мамулечка, ути-пути! – Вовка, кривляясь, изобразил томные фальшивые родственные поцелуи зятя с тёщей. – А так, хуле там, живу, типа, у неё, на её харчах, объедаю её! Да ну её нахуй!

За время эмоционального спича я вымыл ноги и пошлёпал обратно к машине.

— Ладно, Вов, всё, что не делается – всё к лучшему! – попытался я хоть как-то его подбодрить. – Жаль, конечно, раз с тестем отношения нормальные, да и с женой тоже.

— Да как нормальные! – вспыхнул Вовка снова. – Лежим, спим на одном диване уже два года вот так и не трахаемся!

Вытянувшись в струнку, он будто прижался впритирку к кому-то невидимому.

— Как это – не трахаетесь!? – я аж забыл куда шёл. – Все два года что ли!?

— Ну да, блять! Двааа года!! Двааа! – растопырил Вовка V-образно пальцы на руке.

— Хуясе! Жесть! – сформулировал я своё удивление и обернулся на звук шагов.

Со стороны офиса приближался отец.

— Ну, чего, взял остатки? – произнёс я.

Тот махнул рукой с бумажкой. Я кивнул. Отец прошёл к «газели», выудил из-под руля сигареты, закурил. У меня заныл желудок. С утра ничего не ел, так, два стакана чая из киосков общепита и плитка шоколада. Я поморщился и полез в кабину на своё место. Заметил давно, когда сидел, желудок сдавливался и переставал болеть. Я так и устроился, выбирая удобную сидячую позу. Свесил ноги наружу, обернулся. Отец отошёл от кабины, курил, изучал бумажку.

— Ну, чё там у тебя ещё интересного? – сказал я негромко Вовке.

Тот снова начал дёргать дверь, но несильно. Перестал.

— Да, Петрович, пидор… — раздалось мрачно в ответ, помолчав пару секунд, Вовка стал топтаться на месте и продолжил нервно. – Сука, вот он поступает как мудак… Блять!

Я молчал. Ещё раз оглянулся. Отец был на расстоянии и не мог слышать нас.

— Я вот когда своё получаю с поставщиков или ещё откуда, всегда с Петровичем делюсь. И он тоже со мной делится всегда. Делился. Ясно, ему больше, он же директор. А это – утаил! Бабки получил с одного такого жулика, как и вы, — ощерился довольно Вовка, выпятил нижнюю челюсть и засмеялся ехидно. – А мне хуй сказал, а я узнааал!

Вовка тягостно вздохнул, мотнул головой, словно сбрасывая наваждение, и замолк.

— Как-то не очень хорошо он поступил, — слепил я в поддержку пресную фразу.

Вовка молчал, стоял, уперев руки в боки, и зло вращал глазами.

— В пизду! – вновь рубанул рукой он по воздуху. – Сдам этого пидора к хуям Папе! Тот его выгонит нахуй! А меня на его место! Стану директором, Рамзес!

Вовка схватил меня за запястье своей грубой клешнёй, сжал и эмоционально затряс руку, вцепился второй рукой и затряс сильнее, завыл радостно и протяжно:

— Рамзееес!! Директором станууу!!

— Да я-то тут причём!? – стал я отдирать пальцы Вовки. – Руку отдай, оторвёшь же!

Тот отцепился, отошёл, вроде угомонился.

— Заебись! – ответил Вовка своим мыслям и жадно потёр руки. – Так и сделаю!

Я обернулся. Отец уже не курил, просто стоял и явно ждал меня.

— Ну, чего? – кивнул я ему.

— Поедем? – предложил отец.

Я кивнул и глянул на Вовку. Тот намёк понял.

— Ладно, езжайте, жулики! – добродушно отмахнулся Вовка, скалясь и хихикая. – Денег, небось, заработали за неделю! Да заработали, заработали! Смотрел я ваши продажи утром! Хм, не ожидал, хорошо продаётся всё это ваше говно.

Я протянул Вовке руку, тот пожал её, затем пожал отцу, развернулся и потопал в офис мимо истекающего струйкой воды на знойный асфальт крана. «Газель» взревела и обогнала Вовку. Покинув базу, мы притормозили на Т-образном перекрестке.

— А Вовка-то пасёт наши продажи, — произнёс я.

— Всё он там смотрит… Должен смотреть, — сказал отец и повернул вправо.

«Чистое небо» продолжало затягивать. Я не сразу сообразил, что способствовал этому изменившийся режим работы – она стала монотонной: утром на склад, погрузка, сначала в кузов товар для оптовых клиентов, позади для киоска; выгрузка товара в киоск, остальное в опт и после домой. За день где-то как-то два-три быстрых перекуса. Зачастую я обходился стаканом чая с шоколадкой. Позже прихватывало желудок. Отец, каждый раз наблюдая моё скривившееся лицо, либо недовольно отворачивался, либо выговаривал за столь пренебрежительное отношение к своему здоровью. Я всё понимал, но нравоучений хватало на день-два, и я снова принимался за плитки шоколада. Боли сразу возвращались и усиливались. Я уже мог похвастаться многими практическими знаниями желудочных болей – выкуренная сигарета их притупляла, бутылка пива в летний день – возвращала. Я стал возить с собой обезболивающий сироп и принимать на ходу. Он притуплял боль, но появлялось чувство рвоты, ощущение непроходимости и тяжести в желудке. Следом боли отступали, я забрасывал приём тошнотворного лекарства, и они возвращались. Я понимал, что веду себя глупо, но упорствовал в своём идиотизме. Мать упорствовала в своём – её ссоры с отцом стали нормой и усилились до ожесточения. Через раз доставалось и мне.

— Ма, а что у нас есть поесть? – сказал я с порога квартиры вечером, рабочий день кончился, в желудке сосало и ныло, думалось только о еде.

— В холодильнике посмотри! Не маленький уже! – рявкнула мать, проходя из кухни по коридору мимо меня и отца.

«Не в духе», — понял я, разулся и пошёл мыть руки. Что напрягало в работе, так это одежда. Поскольку приходилось делать всё – и общаться с управленцами и носить товар, то одеться адекватно было сложно. Одеться под работы, значило выглядеть весь день как грузчик. Совсем непрезентабельно. Одеться под стать «белым воротничкам» – угробить нормальную одежду на первой же погрузке товара. Переодеваться посреди дня? Утопия. Мы старались лавировать, разделяли дни работ и встреч. Получалось плохо, почти всегда дни выходили смешанными. Приходилось одеваться как-то средне. Если зимой выручал снег, то в прочее время одежда пачкалась быстро. Мать ворчала о «нескончаемой стирке». Если скандал переходил в крик, и мать в запале отказывалась стирать, я или отец говорили ей, что стирать будем сами. Заявление всегда имело обратный эффект – мать умолкала и принималась зло метать наши вещи в барабан стиральной машины. До нового скандала.

Я открыл холодильник. Котлеты и макароны. Две кастрюли. Я потянул их наружу.

— Дай сюда! – мать грубо отпихнула меня и выхватила кастрюли из рук.

Я пожал плечами и пошёл в душ, на ходу снимая с себя пыльную майку. Когда я вернулся, отец уже ужинал. Матери на кухне не было. Моя порция стояла на столе. Всё как обычно – вываленные в тарелку слипшиеся ещё в кастрюле вчерашние макароны и две котлеты сверху. Вид еды не вызывал желание.

— Чё смотришь!? Ешь! – раздался позади раздраженный голос матери.

Мне не хотелось говорить ей поперёк. Хотелось просто куда-нибудь уйти. Я знал куда. Пятничный вечер был моим спасением. Я налил чаю. Мать покрутилась на кухне и, не получив ответа, вышла. Затолкав в себя ужин, я натянул джинсы и уже через час был в центре. Проболтавшись пару часов на улице, я спустился в клуб. Народу внутри было уже достаточно. Я протиснулся к малой стойке. Толчея кругом, очередь за спиртным. Получив двойную «отвёртку», я с полчаса протрепался с парочкой знакомых девушек. Народ всё прибывал. Музыка грохотала, я дрыгал коленками в такт. Хотелось выпить как следует. Я закурил. Коктейль растворился во мне, зародил эйфорию, и я направился в бар.

— То же самое!? – вопросительно глянул на меня бармен.

Я кивнул и опёрся о стойку. Сзади пихались подвыпившие девушки. Через минуту с коктейлем в руке я оказался в потоке тел, понёсшем меня в темноту танцпола. Там я сел на свободный стул и налёг на коктейль. Я почти его прикончил, когда на танцпол вошла Аня. Я заволновался и тут же закурил. Аня была шикарна. Природа моего интереса к ней была чиста в своей первозданности – сильное физическое влечение. Знали мы друг друга зрительно и лишь в клубе. Впервые я увидел её в тонком темно-синем свитере и черных джинсах. Свитер убийственно для мужского глаза обтягивал достоинства девушки. Копна мелко вьющихся рыжеватых волос упругими густыми пружинками спадала чуть ниже её плеч. Ростом под метр семьдесят, Аня была склонна к полноте, но её фигура находилась в той форме, когда едва уловимая полнота делала девушку максимально манящей. Теснота свитера демонстрировала во всей красе самый явный её козырь – грудь. Налитая высокая грудь четвертого размера. Она выглядела пышущим гимном жизни и удовольствия. При каждом общении с девушкой мне стоило неимоверных усилий смотреть ей лишь в глаза. Мой взгляд упорно стремился вниз. Я был готов смотреть на её грудь вечно. И не только смотреть. Я хотел эту девушку. Она была словно создана для страсти. При виде Ани мой мозг разбивал паралич, и в нём оставался пульсировать единственный сигнал физического желания. Полные чувственные губы, широкая открытая улыбка, обнажавшая ровные и безупречные зубы, добивали мои жалкие попытки противиться первородному зову плоти. Её лицо было красиво. От уголков зелёных глаз при улыбке мимолетно бежали ниточки морщинок, на припухлых щеках появлялись милейшие ямочки, кончик языка игриво показывался меж рядами зубов. В такие моменты, загипнотизированный им, я медленно умирал. Аня это видела, знала и чувствовала. Она игриво посматривала на окружавших парней и, забавы ради, повторяла беспроигрышную мимическую комбинацию с ямочками и языком. Разговаривая, она едва уловимо столь мило шепелявила, что я уже не принимал женскую речь без такой особенности. Аня являла собой удивительную смесь невинности, неумелого кокетства юной девушки и сексуальной привлекательности физически зрелой женщины. Ощущая флюиды мужского интереса, она упивалась своей игрой. Парней либо трясло рядом с Аней, либо охватывал столбняк. Меня начало трясти.

Но, будто подчиняясь могучему закону Вселенной, стремившему всё к равновесию, Аня оказалась бестолкова. Не глупа, а именно бестолкова. Пока Аня молчала и улыбалась, обласканная вниманием парней, всё было прекрасно. Но стоило ей открыть рот, как шарм физической красоты улетучивался. Для меня – так точно. В эти моменты я завидовал тем, кто воспринимал девушек лишь плотски. Мне же упорно хотелось видеть в них большее, чем просто обещание физического рая. «Вот дурёха!» — подумал я, в первый раз услышав её бессвязное кокетливое щебетание. В тот момент я так расстроился, что почему-то сразу перестал иметь на Аню всякие планы. Раз и навсегда она перешла в категорию красивых, но бесполезных дурочек. Но я продолжал её хотеть. Невыносимое раздвоение – физически Аня манила, интеллектуально претила. Алкоголь! Он спасал и подсказывал выход. Водка с соком разжижала мой внутренний конфликт, и всякий раз, завидев в «Чистом небе» Аню и будучи в серьёзном подпитии, я забывал обо всём и продолжал счастливо пялиться на её грудь. И в этот раз всё шло как обычно – я был пьян, а Аня прекрасна. Мы поздоровались – она со мной, я с её грудью. Аня кокетливо улыбнулась, игриво провела кончиком языка по граням верхних зубов, я же, туповато оскалившись, открыто уставился куда желал. Я нервничал, требовался алкоголь. Вскоре в меня влилась ещё парочка двойных «отвёрток». Алкоголь сыграл свою шутку, и случилось чудо – провал в памяти. Моё сознание отошло от алкогольного дурмана около часа ночи в самый интересный момент – я стоял на улице почти у входа в клуб и… целовался с Аней! Взасос! Жадно! Аня отвечала взаимностью. Я протрезвел почти сразу. Никогда прежде я не испытывал таких наслаждений от поцелуя. Окружающий мир перестал существовать, я закрыл глаза и провалился в ощущения.

Чувственность Ани через поцелуй проникла в меня и закружила голову. Крупные мягкие пухлые вкусные губы, я будто насыщался из бездонного источника. И чем дольше пил, тем бо́льшая жажда меня одолевала. Все мои органы чувств слились в один – губы. В этот момент мой мозг вспыхнул, и наши сознания объединились – я понимал её мысли и чувствовал её ощущения. Мы стали едины. Мы не целовались, а жили поцелуем. Я вдруг осознал, что у нас для обоих идеальный поцелуй, и возможен он только меж нами. Лучше не было и не будет. Какое бы движение я не совершал губами и языком, Аня откликалась на него мгновенно так, как я желал. С каждым движением её губ и языка мне становилось приятнее. И это не было животное удовольствие плоти. Наслаждение взрывало мой мозг с каждым её движением губ всё сильнее. Я весь превратился в одно чувственное сознание. Каждая клетка моего тела наслаждалась Аней. Девушка умопомрачительно пахла. Мягкий запах свежести обволок мой рассудок и ввёл в состоянии транса. Мои руки обняли Аню за талию, пальцы слегка погрузились в манящую мягкость её тела. Чуть погодя моё желание повело руки выше. Я накрыл ладонью грудь Ани и слегка сжал её. Грудь не помещалась в ладони, мягко и упруго поддаваясь моим ласкам. Я окончательно потерял счёт времени.

Мы оторвались друг от друга лишь тогда, когда лично у меня уже распухли губы, их щипало неимоверно. Я просто физически не мог больше целоваться. Плохо соображая, я вернулся с Аней в клуб. Спускаясь по ступенькам, пошатываясь и дебильно улыбаясь, я спросил у первого попавшегося парня время. Два часа ночи. Мы целовались целый час! Я был совершенно трезв, адреналин убил алкоголь. Я был настолько опустошен физически и где-то в бесконечной выси эмоционально, что тут же вернулся на улицу и заплетающейся походкой побрёл прочь. Ничего лучше со мной в тот вечер уже не могло случиться. Я плёлся по улице нарочито медленно, всё ещё пребывая сознанием в поцелуе. Губы опухли и болели. Теплый летний ветер их мгновенно иссушил, и они покрылись лёгкой коркой. «Оно того стоило, — подумал я и улыбнулся. – А может, не такая уж она и дурочка?»

Я вышел из-за поворота и сразу увидел круги задних фар машины Эдика.

— Ну чё, как там в «Небе»? – спросил тот, едва я плюхнулся на соседнее сидение.

— Да зашибись!! – гаркнул я, не сдерживаясь в эмоциях. – Красивые девушки там с грудью четвёртого размера и шикарными фигурами!

— Ооо…! – вытаращился на меня Эдик, и глаза его сразу замаслились.

— Есть сигарета!? – произнёс я, поковырявшись в своих карманах.

Эдик протянул пачку, я взял сигарету и закурил, мечтательно пустив струю дыма вверх мимо открытой настежь двери. Эдик принялся тянуть из меня детали похода в клуб. Интересовало его одно – снял ли я кого-то или нет? Моё настроение не могла испортить даже такая скучная пошлятина, а похотливое поведение Эдика дополнительно забавляло, и я решил подыграть его мужскому эго. Выяснилось, что отношение к «бабам» у Эдика простое – должен быть результат, бабу надо трахнуть, а для любви у него есть девушка. Я всё ещё ощущал на губах вкус Ани. Потрогал их тыльной стороной ладони, губы горели. К тому же женщины сами с ним заигрывают, просят подвезти, а потом говорят, что денег у них нет. И случается такое в неделю из пяти дней в трех так точно. Поддерживая трёп почти машинально, я назвал Эдика Казановой, и тот хвастливо заявил, что девушек у него было уже почти двести, и стал выпытывать такую же цифру у меня. Моё сознание плавало в поцелуе. И контраст между моим состоянием и суетливым восприятием женщин Эдика мне нравился. Я сказал, что счёт женщинам не веду, и предпочитаю отношения, а если и выходят случайные связи, то лишь как факт. Ответ вызвал непонимание, и с удивлением во взгляде Эдик неловко умолк.

— Слушай, ну, а чё, Иннка тебе совсем не понравилась? – сменил он тему.

— Да почему не понравилась… — слегка растерялся я, почти и забыл уже думать о той, а тут вопрос. – Понравилась, красивая девушка. Просто у неё же парень есть…

Я понимал, что если бы между мною и Инной вспыхнуло что-то сильное, то парень исчез бы сам собой, но не вспыхнуло, и я нашел спасение в её статусе несвободной. Эдика это не смутило, он сказал, что я девушке понравился, а с парнем они недавно разбежались, и Инна, выходит, сейчас свободна.

— Ааа, вон оно что! – протянул я, но сути такой факт не менял, Инна мне не очень-то и нравилась, хоть и была девушкой яркой и эффектной. Меня интуитивно напрягала её внутренняя жесткость и почти мужской аналитический ум. «С такой не расслабишься», — помнится, подумал я и добавил: Это – уже другое дело.

— Появилось желание увидеться!? – обрадовался Эдик.

— Что-то вроде того, — кивнул я, и Эдик предложил вчетвером поехать на озеро за город – я, Инна, он и его девушка. И я зачем-то согласился.

Я нашёл! Невероятно, но я нашёл в оптовом журнале маленькое объявление в две строчки – производитель дешёвого порошка из Липецка приглашал региональных дилеров к сотрудничеству. В объявлении значилась цена – самая низкая, какую я только встречал в подобных предложениях. И до Липецка было чуть более ста километров. Идеально!

У меня тут же начался коммерческий зуд, и я подсунул объявление отцу.

— О! – произнёс он через минуту и принялся чесать под носом. – Это интересно!

— Звони! – выдал я.

Следующим днём 3 июля мы поехали в Липецк, купив полторы тонны стирального порошка, выгрузили их на складе и вернулись домой. Я наспех поужинал и сбежал на все выходные в «Чистое небо». Новый товар начали предлагать клиентам с понедельника. Из крупных фирм в бартер порошок согласился брать только «Оптторг». Эта фирма работала с полунищими райпо и сельпо, которые из-за вечной нехватки денег соглашались на товар почти по любой цене. Мы накрутили цену максимально, и дело пошло бойко – раз в две недели мы катались в Липецк, а к концу лета – уже раз в неделю. И мы приловчились всю машину выгружать сразу в «Опторге», успевая возвращаться часам к пяти вечера. Склады базы работали до восьми, а товар принимали до шести. Раз мы задержались и подкатили к складу «Оптторга» ровно в шесть. Кладовщица, крупная женщина за пятьдесят с грозным, но справедливым характером, поворчала на нас для порядка и гаркнула вглубь огромного склада-ангара, позвала грузчиков. Погода стояла тихая и тёплая, и в ожидании я принялся слоняться подле машины. Рядом курил отец.

— Так, сколько там у вас его, порошка этого!? – подошла к нам кладовщица.

Сообразив, что наилучший момент для налаживания отношений настал, я выдал:

— Да весь ваш!

И засмеялся. Тётка оттаяла вмиг.

— Ох, умён, как я погляжу! – заулыбалась она. – Тебя как зовут?

— Рома! – продолжал улыбаться я.

— А отца твоего? – кладовщица ткнула ручкой мне за спину.

Я обернулся. Отец заметил, что разговор о нём, глянул на наши лица и улыбнулся.

— Анатолий Васильевич его зовут, — сказал я, глядя через плечо на отца и, обращаясь уже к нему, добавил. – Да, Анатолий Васильевич!?

Тот бросил сигарету и вразвалочку подошёл к нам с тёткой.

— Чего? – произнёс отец, довольный вниманием.

— Да уже ничего, — сказал я.

— Толь, это вот твой сын!? – произнесла кладовщица.

— А что – не похож? – задал отец свой излюбленный вопрос.

Тётка пригляделась, задумалась, помедлила и выдала как есть: — Да нет, не похож.

— Вот так и живём! – театрально вздохнул я и изобразил огорчение.

О! Артист! – покачала головой кладовщица, обернулась и вновь гаркнула в склад:

— Так, давайте, шевелитесь уже там, поставщик стоит! Чего расселись!?

На звук выползли два чумазых грузчика, взяли из кузова по коробке и понесли их в склад. Скоро коробки с краю кончились, и я прыгнул в кузов и принялся подавать товар.

— Пррраститутки!!! – донёсся снаружи голос, и раздался звук знакомых шагов. Зная, к чему всё это, я тихо засмеялся. Из-за края тента сначала показался бычок папиросы, за ним закрученный лихо вверх чуб с заломленной на самый затылок кепкой, в кузов ко мне нырнула рука. Я пожал её.

— Здаров! – буркнул нарочито серьёзно Алексей Семёнович, озорно подмигнул мне, расплылся в морщинистой резиновой улыбке и сунул голову в склад: «Пррраститутки, а!»

— О! Ты-то чего припёрся!? – атаковала его тут же кладовщица.

— Я по делам! – не дрогнул Алексей Семёнович.

— Да какие у тебя дела-то тут, а!? – засмеялась тётка. – Знаем мы твои дела!

Алексей Семенович, довольный услышанным повернулся ко мне, подмигнул.

— Виишь, знают! – сказал он, из-за бычка во рту зажевав слово «видишь».

— Иди уже, давай! – тётка наигранно серьёзно выпихнула гостя из склада наружу и вышла следом сама. Алексей Семёнович взял кепку за козырёк, снял её, надел, опять снял, и так несколько раз, пока не загнал её обратно на самую макушку. Подмигнул мне.

— Какие дела? – уставился он на товар в кузове. – Чёт новое привёз.

— Нормальные дела. Да вот, — кивнул я на ближнюю коробку.

— Порошок какой-то, — присмотрелся Алексей Семёнович. – Ох, твою ж мать!

— Пусть продают! – шутливо насел я на его претензию.

— Да пусть! Я-то что! – поднял тот обе руки вверх, пожал подошедшему отцу руку, брякнув привычное «Здаров!», тут же переключился на кладовщицу:

— Мне, это, накладную надо забрать, переделывать там!

Алексей Семёнович злобно указал пальцем себе за спину в сторону офиса базы.

— Да чего там переделывать-то!? – выпучилась на него кладовщица.

— Ой, да неси, давай, не нервируй меня! – Алексей Семёнович смачно плюнул бычком в тут же стоявшую урну, в знак весомости своих слов. Снова подмигнул мне.

— На кого это ты так, Алексей Семёнович? – кивнул я в сторону офисного здания.

— Ой, да! – махнул зло туда же он. – Пррраститутки! Понабьют накладных, сами не знают что, потом переделывают!

— На! – выплыла кладовщица из дверей склада, сунула накладную в замотанную тряпкой руку Алексея Семёновича. – Иди, чтоб глаза мои тебя не видели!

— О! Это другое дело! – приподнял тот кепку. – Благодарю!

— Иди уже, — буркнула тётка, нацепила очки на нос, глянула в нашу накладную.

Прощаясь, Алексей Семёнович махнул мне рукой, я ему; тот попрощался с отцом и, зажав в левой, перемотанной тряпкой руке накладную, скрылся в том же направлении, откуда явился. «Пррраститутки», — донеслось приглушенно чуть погодя с той стороны. Я, сидя на коробке порошка, снова прыснул в руку.

Алексей Семёнович был персонажем крайне интересным. Первый раз я его увидел примерно с год назад. Чудаковатый, он вёл себя вызывающе бойко, много шутил, острил, часто на грани приличия, особенно с работницами «Оптторга», а иногда и за гранью. Был невысок – под метр шестьдесят пять, сух и жилист, с по-старчески сморщенным лицом и крепкими трудовыми руками. Ходил он всегда в кепке, будто даже в одной и той же, из-под которой во все стороны выбивались такие же шальные, как его действия и характер, курчавые волосы. Штаны у Алексея Семёновича будто бы тоже были одни. Менялись по сезону только куртки. Зимой им носилась замызганная старая дырявая дублёнка, осенью и весной – лёгкая ветровка, а летом – рубашки. Их у Алексея Семёновича было две. Плотная тёмная в клетку для прохладных дней лета и под куртку в прочие сезоны. Лёгкая светлая носилась в самые жаркие дни лета с закатанными рукавами и широко расстёгнутым аж по грудь воротником. Папиросу Алексей Семёнович вынимал изо рта, наверное, только когда спал, ел и говорил. В последнем случае не всегда. Матерился Алексей Семёнович густо и колоритно и, к удивлению, не противно. Даже тем, кого он материл. Кладовщиц Алексей Семёнович склонял прилюдно, девушек-менеджеров из офиса за глаза. Но на личности не переходил, отделываясь безличными обобщениями. Кладовщицы краснели, теряли речь, от чего Алексея Семёновича несло сильнее. Эпатировал публику он с удовольствием, и все выкрутасы сходили ему с рук. Никто никогда не жаловался на Алексея Семёновича. Его не штрафовали, ему не выговаривали. О том, чтобы выгнать с работы, не шло и речи. Алексей Семенович был неприкасаем и походил на юродивого при базе. Почему ему всё было дозволено? Может оттого, что работу свою он делал ответственно и честно. Алексей Семёнович был трудягой. Он не отлынивал и не искал лёгких путей. Всё, что поручалось, выполнялось им точно и без промедления. А поручалось самое нудное и тяжёлое, и оттого желающих на его место не было. Алексей Семёнович трудился водителем-экспедитором. Машина, на которой он возил товар по клиентам, была ему под стать – старый чадящий и тарахтящий «ГАЗ-53» с самодельной будкой, размалеванной рекламой фирмы с большой надписью по диагонали «Оптторг». Машина пребывала в предсмертном состоянии. Мне казалось, чтобы перемещаться на ней в пространстве, нужно было знать некий секрет – Алексей Семёнович его знал. «Газон» заводился с трудом, бился в судорогах оборотов, фыркал, изрыгал из дырявой выхлопной трубы чёрные клубы, а на переключение передач соглашался лишь после дикого скрежета шестерёнок в коробке. «Пепелац», — окрестил я сразу про себя этот самодвижущийся кусок железа.

Катаясь на «газели» по городу, мы почти ежедневно встречали эту машину. Увидев нас, «пепелац» начинал сигналить, из окна высовывалась рука экспедитора и яростно нас приветствовала. Мы отвечали тем же. Алексей Семёнович работал один и успевал везде. Товар он загружал сам. Грузчики на складах «Оптторга» лишь подносили коробки на край будки, дальше уже укладывал их Алексей Семенович. Выгружал товар он тоже сам. И так каждый день. Четыре тонны, туда-сюда. Бодрость и энергичность этого сухого мужичка удивляла. Он успевал всё – и работать, и шутить, и ругаться.

В субботу утром 19 июля я оказался в машине Эдика, и мы вчетвером поехали на озеро. Оставив машину в посёлке, к пляжу пошли по тропинке. Беспрестанно улыбаясь по пути, Инна поглядывала в мою сторону. При дневном свете девушка Эдика оказалась ещё страшней. И с мозгами тоже была беда, девушка не закрывала рта и смеялась невпопад. Я и Инна отмалчивались, Эдик же виновато краснел. Будто примериваясь, Инна то держала меня под руку, то пыталась поймать мой взгляд в цепкие силки своих чёрных глаз. Её внутренняя сила пугала. Я глянул на Инну, она улыбнулась и сжала пальцами мой локоть. Я ответил вымученной улыбкой.

Найдя тихое местечко на берегу озера, расположившись и расстелив одеяла, мы принялись нежиться под лучами солнца. Девушка Эдика всё вещала в режиме «радио». Я делал вид, что слушаю её, Эдик тоже, Инна даже не пыталась. Належавшись вдоволь, я и Инна пошли купаться. Я зашёл в воду по грудь и обернулся. Инна стояла по бедра в воде, верх купальника совершенно не мог сдержать её форм, от которых я старательно отводил взгляд. Инна сквозь прищур глаз внимательно наблюдала за мной, и едва мой взгляд упал на грудь, она улыбнулась. Я смутился. Через несколько минут мы уже плыли вместе – руки Инны обвивали мою шею сзади, и я слышал её дыхание. После мы вновь оказались друг напротив друга по пояс в воде, и я задал простой вопрос.

— Мы расстались с ним, — ответила Инна, ничуть не смутившись.

— И давно?

— Около месяца назад.

— И по чьей инициативе?

— По моей, — произнесла Инна и с вызовом глянула на меня. Мне было безразлично и потому я не смутился, а лишь улыбнулся. Инна сказала, что Сашка много пьёт и вообще парень не надёжный, а она хочет нормальных отношений, семью, детей… Диалог зашёл в логический тупик, и я предложил вернуться на берег.

Остаток дня прошёл в жарке и поедании шашлыков. Внимание Инны ко мне было неявным, но тотальным. Это вызывало смешанные чувства: моё мужское самолюбие было довольно и сладострастно облизывалось при виде форм Инны; а мозг подавал сигналы о том, что никаких чувств к девушке я не питаю и напоминал о её твёрдом и решительном характере. Я застрял на таком распутье, устал думать и решил пустить всё на самотёк.

Август мне напомнил лишь об одном – с начала истории с собственным бизнесом ни я, ни отец, так ни разу не имели отдыха в общепринятом формате отпуска. Поначалу у нас были свободные дни, но это другое. Единичные дни отдыха не дают психологической разгрузки, это как сон урывками, сумма которых не замещает целое. Ментально мы были в работе всегда, круглосуточно. Меня это не заботило, я горел работой и всё, что делал, я исполнял с желанием и удовольствием. Интенсивная работа незаметно украла очередной август, а с ним и целое лето. Торговые обороты росли. В офисе «Арбалета» прибыло. В напарники флегматичному менеджеру добавился Илья – такой же внешне неприметный, уже лысеющий русоволосый парень лет под тридцать. Вел он себя скромно, но постоянно бегающие глаза новенького меня смущали.

Инна продолжила наступление – на следующей неделе позвонил Эдик и предложил той же компанией посидеть в кафе в центре. Из любопытства я согласился, и вечером в субботу мы встретились у кинотеатра. Инна выглядела эффектно – смуглая кожа и белое короткое облегающее платье. Без рукавов и с максимальным на грани приличия вырезом, платье обтягивало талию и плоский живот Инны, уходя вниз по дуге широких и налитых бёдер, и сходясь и кончаясь на их середине. Нижний край платья был оторочен волнистой лентой, придававшей платью воздушность. Сходство фигуры Инны с формами Софи Лорен в лучшие годы поражало. Инна смотрела на меня тем же внимательным прищуром и широко улыбалась. Смоляное каре с чёлкой обрамляло её лицо. Мы пошли по полному гуляющих проспекту, и Инна уверенно взяла меня под руку. Девушка Эдика продолжала нести херню, внимал которой лишь он. Я иногда поддакивал, Инна же предусмотрительно шла с дальней стороны. Через полчаса мы оказались в кафе на открытом воздухе, и вместе со всеми я заказал себе пиво. Жара. Вышло автоматически. Я знал, что пиво вызовет боли в желудке почти сразу. Зачем заказал? Стадное чувство. Сам дурак. Я и Эдик закурили. Разговор зашел про алкоголь. В первой же фразе Инна заявила, что никакой алкоголь её не берёт. Я удивился, но Эдик, наспех прожевав горсть арахиса, подтвердил слова Инны.

— Я могу пить шампанское, но просто не люблю его. Водку без проблем. А вино на меня вообще не действует. Мы как-то с одним знакомым пили на спор, выпили на двоих семь бутылок вина, так мне его тащить пришлось. Он вообще был никакой, а я трезвая, — пояснила та, продолжая обстреливать меня взглядами и одаривать улыбками всё больше.

— Круто! – выдал я. – Можно пить на спор с кем хочешь!

— Так я так и делаю, — улыбаясь, ткнула меня игриво под столом ногой Инна.

— Зарабатываешь что ли этим? – засмеялся я. – Шучу.

— А никто не верит, иногда лезут пить на спор. Я не отказываюсь. Их всегда потом уносят, а я трезвая остаюсь. Может ещё по пиву? – Инна покрутила в руке пустой бокал.

Эдик оживился и поддержал предложение. Едва согласился и я, как заныл желудок.

Мы вышли из кафе в одиннадцать. Проспект кишел людьми. Инна взяла меня под руку и расчётливо ускорилась, создав отрыв от второй пары. Сзади прозвучала сальность от Эдика, но Инна ловко отшутилась. Она так уверенно и со знанием дела вела меня, что я ощутил себя кроликом подле удава. Между нами начался разговор. Я иногда поглядывал в вырез платья Инны, та все замечала и одобрительно улыбалась. Смуглая статная брюнетка в облегающем белом платье в летний субботний вечер на центральной улице города – она шла от бедра, цокая шпильками по тротуару и держа со счастливым видом под руку того, у кого под грудиной запульсировала боль. Я выругал себя мысленно последними словами за пиво и солёный арахис, при этом поддерживая непринужденный вид. С каждым шагом он давался мне всё труднее. Я закурил. В желудке что-то застряло и не прошло ниже. От ноющей боли меня прошиб пот. Я глянул на Инну. Та искрила обаянием. Я улыбнулся как можно естественнее, даже почти рассмеялся. И тут время замедлилось – начало казаться, что мы не идём, а едва плетёмся. Вечер стал бесконечно долгим. Дальше как в тумане. Мы дошли до гостиницы, простились с Эдиком и его курицей, сели вдвоём в такси. «Хорошо, хоть живём в одном районе – подумал я, едва Инна назвала адрес. – Довезу, отпущу такси, домой пойду пешком». От желудка начало подкатывать к горлу волнами. Держа меня за руку, Инна прижималась бедром и что-то говорила. Боли в желудке всё сильнее туманили моё сознание. Я отвечал односложно, сквозь мучительную улыбку. Наконец-то приехали. Я выбрался из такси, из-под горла слегка откатило, а боль в желудке стала невыносимой. Будто кто-то проткнул желудок шилом и ворочал им там убийственно монотонно.

— Зайдёшь, чаю попьёшь? – раздался голос Инны.

 «Попробую залить чаем, может, полегчает», — подумал я и согласился.

Пока лифт мерными стуками отсчитывал шесть этажей, Инна смотрела на меня как кошка на сметану. Зашли в квартиру. Инна ловко спровадила меня в зал, посреди которого стояла большая двуспальная кровать. Изжога разъедала желудок уже невыносимо.

— Инн, у тебя есть сода? – произнёс я.

Та, не сразу поняв, о чем я, выскочила на кухню. Пытаясь хоть как-то расслабиться, я машинально лёг на кровать. Под горло накатило с новой силой, спёрло дыхание, во рту собралась слюна. Меня снова прошиб пот, я ощутил легкую панику, закрыл глаза и стал дышать как можно ровнее. Изжога свирепствовала. Слюна заполняла рот, я сглатывал её, но слюна тут же выделялась вновь. Надо было уходить, как можно скорее.

— Нет, соды нет, — вернулась Инна.

Я открыл глаза. Она стояла надо мной – смуглая в облегающем белом и дышащими налитыми грудями. «Напрасно я завалился на эту кровать», — сообразил я, но поздно. Инна присела рядом и нависла надо мною. Меня мутило дико, давление изнутри нарастало. «О, только не это!» Инна склонилась и поцеловала меня в губы. Я не откликнулся. Меня и тут прошиб пот. Желудок дёрнул спазм, давление изнутри подпёрло горло. Я сглотнул. Ещё раз. Тошнота отступила из-под горла на какие-то миллиметры. Я был на грани.

— Слушай, Инн, мне что-то не хорошо, желудок схватило, ужасно себя чувствую, — сказал я, сев на кровати и стараясь не смотреть ей в глаза. – Я, наверное, пойду домой…

— Ну да, раз болит, то конечно иди. Не мучиться же тебе тут…

Прощание вышло скомканным. Я промычал извинения. Инна деликатно кивнула. Я с трудом напялил ботинки, промямлил «пока» и вышел на лестничную площадку, вызвал лифт. Внизу заскрежетало и поползло вверх. Я обернулся. Инна стояла в двери и смотрела на меня взглядом, который лучше не описывать. Я коряво улыбнулся. «Да едь ты быстрей, кусок говна!» Наконец двери отворились, я торопливо улыбнулся, кивнул Инне и скрылся от её жгущего взгляда в лифте. Снова дёрнуло горло. Я еле сдержал позыв, задышал чаще. Наконец, первый этаж. Я вышел на улицу, вытер со лба пот и глянул на часы – второй час ночи. Темно, кругом никого. Я расслабился, боль притихла и тяжесть отступила. Я пошёл домой. Один двор, второй. Автобусная остановка. Киоски. Перейдя дорогу, я зашагал по грунтовой тропинке, увидел одинокий кустарник, понял – больше не сдержусь, в два шага преодолел расстояние до него и наклонился. Меня вывернуло наизнанку будто от самого паха. Ноги сразу стали ватными, тут же всего прошиб пот, я обмяк. Разом кончилось всё – невыносимый огонь изжоги, изматывающая боль желудка. Я медленно выпрямился, стёр испарину со лба и неспеша зашагал блаженной походкой. Спал я как убитый.