Февраль выдался тёплым, но все устали от зимы и ждали весны, замедлилась даже торговля. В начале месяца из «Люксхима» пришёл факс о том, что «предприятие начало производство сантехнического средства для канализации «Ёрш».

К новости я отнёсся прохладно, а отец наоборот – он завтракал на кухне, и едва я принёс ему бумажку, как он округлил в удивлении глаза, почти перестал жевать, закинул ногу на ногу и задрыгал ею. Я глянул на ногу с болтающимся на пальцах тапком, вскочил со стула и заходил по кухне. Эмоция отца передалась мне.

С ближайшей машиной мы получили двадцать упаковок нового товара, и все их заказал «на пробу» «Арбалет». Я несколько секунд переваривал итог телефонного звонка, вдруг осознал его, нашёл отца в комнате на диване и в приступе эйфории выдал новость. Отец глядел на меня бесстрастно. Я ждал его реакции. Казалось, ведь ясно – мы получили ещё одну сильную товарную позицию, что сулило нам увеличением оборота, а значит, и прибыли, а значит… Это было причиной эйфории. Но реакции не случилось.

— Ты слышал, что я сказал!? – вытаращился я на отца от непонимания.

— Ну, — произнёс он.

— Что – ну!? – начал я раздражаться.

— Ну, слышал! – с легкой эмоцией сказал отец. – Что дальше!?

Я сник. Разом. Как отрезало.

«Что ж он такой тяжёлый на эмоции!? Или это он так выражает их? Или привык их сдерживать? Как можно быть всегда с каменным лицом? Не понимаю», — заворочались во мне валунами мысли. Я всматривался в лицо отца, пытаясь понять, почему он такой, что с ним не так? «Откуда такая скупость на эмоции? Или я чрезмерно эмоционален и радуюсь каждому, пусть маленькому, успеху нашего дела? Неужели это его не радует? Или радует, но он скуп на эмоции в силу характера? Непонятно». Ясно стало другое – отец мог одной фразой или унылым выражением лица отнять всё желание полёта, какое как раз рождается из положительных эмоций. Он словно боролся с ними и, едва завидев их во мне, гасил тут же. В груди стало тяжёло, и настроение испортилось на весь день.

— Да, ничего, — я развернулся и вышел из кухни.

Зима ушла. Март начался отвратительно – небо затянуло налитыми влагой тучами, температура подползла к нулю, растворив снег в ледяную кашу, влажный воздух метался ветром в грубых порывах, неприятно колол лицо и выдувал тепло из тела.

«Сарай» с прицепом приполз пятого марта и привёз тринадцать тонн. Разгружали его долго – шесть часов. Две трети прихода занимала синька, и потому работа быстро стала монотонной – сплошной поток однообразных упаковок превращался в одинаковые поддоны с ними. Мы закатывали их в склад, пока последний едва поместился там.

— Всё? Наконец-то закончили? – ободряюще произнёс сосед-арендатор, заглянув в очередной раз в нашу часть склада.

— Да, всё, разделались, — отозвался устало отец. – Теперь продавать будем.

По изнутри закрытым воротам снаружи пробежал порыв ветра и подёргал их. В складе горел свет. Забитое товаром пространство создавало ощущение уюта. Мы с отцом сидели на упаковках, привалившись спинами к столбам из таких же упаковок, и медленно отходили от тяжёлой выгрузки. Мышцы натружено горели. Я застегнул пуховик наглухо. Тепло мышц быстро нагрело одежду изнутри.

— У нас вот тоже скоро сезон начнётся, — произнёс сосед.

— А с чего ты вообще решил заняться этими мотоциклетными запчастями? – сказал я, погружаясь в лёгкую дрёму. Тело отходило от нагрузки, требуя отдыха, желательно сна.

И сосед рассказал свою историю.

Был у него мотоцикл «Иж», сломался, и оказалось – запчасти в городе купить негде. Время такое было, девяносто пятый год. И решил он поехать за ними прямиком на завод в Ижевск. Знакомые, прознав, заказали запчастей и себе. Привёз парень оттуда на поезде полный рюкзак и распродал его за один день и даже немного заработал. Знакомые сказали: «Вези ещё!» И тот через неделю вновь поехал на поезде на завод, вернулся уже с двумя мешками. Вышел на рынок и продал товар в два дня.

— И ты опять…? – улыбнулся я.

— И я опять! – закивал сосед, довольный произведённым эффектом. – Короче, я так всё лето отъездил! Поехал, затарился, привёз, два-три дня на рынке, и снова в путь.

Наценки выходили хорошие, десятикратные, а то и больше.

— И долго ты так с мешком катался? – раздался справа от меня голос отца.

Я чуть вздрогнул, глянул через плечо в ту сторону. Отец достал из пачки сигарету, сунул её в рот, лихачески зажав меж зубами, улыбнулся.

— Па, ну в складе-то курить не надо, да!? – произнёс я. Само вырвалось. И вышло довольно жестко и неожиданно для меня самого. Был случай, когда мы только въехали в этот склад, я раз закурил в нём, и отец сделал замечание. Я тогда затушил сигарету и урок усвоил. Ведь наша жизнь – постоянная учёба и развитие, а отец сыну – первый учитель и авторитет. Развиваясь, мы усваиваем уроки родителей. Я впитывал нравоучения отца. Для меня он всегда являлся непререкаемым эталоном правильного человека. Идеальность отца казалась нереальной. Я никогда не видел его пьяным, отец употреблял лишь в праздники символические граммы. Он не сквернословил. Чему я удивлялся, мат слышался кругом и от каждого второго. Отец был педантичен в работе, надежен, честен и исполнителен. Если б я захотел найти в нём изъян, я бы не нашёл. Естественно, я не искал его отрицательных качеств и не стремился оспорить авторитет. Что может быть важнее для формирующегося сознания сына, чем авторитет отца? Ничего. Но законы жизни ведут нас неявными путями мудрости. Что нас не убивает – делает нас сильнее. Парадоксально, но верно и обратное – что делает нас сильнее, то нас и губит. Именно то, благодаря чему отец был авторитетом для меня, и начало работать против него. Его пунктуальность, точность, педантичность – достойные черты характера, со временем утратили меру и стали вырождаться в занудство, щепетильность, дотошность – особенно по отношению к близким, ко мне и матери. Отец скрупулезно подмечал все мои промахи, ставил мне их на вид и занудно вычитывал целые лекции о том, как надо было мне поступить на самом деле. Как сын своего отца, искренне стараясь, я работал, тянулся к установленной отцом планке, устранял помарки и недочёты своих действий согласно его замечаниям и наставлениям. Я спокойно относился к критике и строгости отца, понимая, что так, пусть где-то болезненно, я учусь жизни. Чем сильнее я тянулся к обозначенной отцом планке, тем недостижимее она становилась. Мое желание делать всё правильно по меркам отца выродилось в виртуальный бег к линии горизонта, и привитая исполнительность стала подтачиваться раздражением от укоров и нравоучений. Будучи скупым на эмоции, отец не чувствовал и мои. Моё сознание, уяснив бесплодность послушного исполнительства, адаптируясь к характеру отца, стало рождать «антитела». Ведь не зря говорят – с кем поведёшься, того наберёшься. Мать в порывах очередных скандалов стала бросать мне в лицо фразу: «Ты становишься таким же, как твой отец!» Что было правдой – день ото дня я впитывал черты отца, становясь жестче, педантичнее, требовательнее, суше на эмоции. Усвоенное мною от отца стало работать против него – я невольно начал подмечать его промахи, замечать слабости. Я стал ждать ошибки отца, как он всегда искал мои. Я неумолимо трансформировался в отца, превращаясь в «счётчик» его неудач, промахов, слабых проступков, неловких движений. Совместная с ним жизнь и особенно работа постепенно из связки «учитель отец – ученик сын» менялась в жесткую связку двух «счётчиков» взаимных погрешностей. Один – изнашивался и старел, другой – мужал и креп. Точка равенства сил стремительно близилась. С каждым днём я становился требовательнее и неуступчивее. Что посеешь, то и пожнешь. Нравилось ли мне это? Я не задумывался, я вырабатывал качества выживания. Впервые ли это вышло, когда я отметил промах отца и высказал ему? Не помню, но точно первый, который я осознал. Я поставил авторитет отца под сомнение. Бесспорно, лучше, легче и комфортнее, когда отец является авторитетом всю жизнь. Такое положение вещей снимает много вопросов болезненного роста личности. Но чтобы оставаться лидером для сына, отец должен развиваться и сам. Подобные мысли в то время в моей голове пребывали в зачаточном состоянии. Всё, что я осознал в тот момент – я обнаружил брешь в «идеальности» отца и указал ему на неё.

Отец так и замер с сигаретой в зубах. Его довольное лицо вытянулось удивлением. В глазах мелькнула растерянность. Крыть было нечем.

— Нда, точно… – выдавил из себя сконфужено отец и убрал сигарету в пачку.

Я всего лишь вернул долг. Требовательность на требовательность. Если требуешь соблюдения чего-то от другого, будь добр следовать этому правилу сам.

— Не, не долго! – продолжал сосед. – Я уже со следующей весны стал нанимать всякие небольшие машины на тонну-полторы, а ещё через год купил уже своего «бычка». Это девяносто седьмой год был, как раз за год до дефолта! Помните же, дефолт был!?

На дефолте он и заработал хорошие деньги. Курс доллара начал расти, а цены на мотоциклетные запчасти на заводе оставались прежние, рублевые.

— И я понимаю, что это недолго будет, что вот-вот и подорожает! А у меня денег было всего сто тысяч. Я, короче, беру все деньги, какие есть, прыгаю в своего «бычка» и еду в Ижевск на завод, закупаю там на все деньги запчастей, восемь тонн получилось! Как везти!? «Бычок» берет три с половиной тонны, ну пять можно загрузить, мосты выдержат. А деваться некуда! Я гружу «бычка» восемью тоннами и еду назад! – распалился сосед.

— И чего!? – открыл я рот от удивления. – Доехал нормально?

— Какой там! – засмеялся парень с довольным видом. – Аж все болты на ступицах посрезало по дороге! Вес вон какой! По дороге пришлось купить и заменить две ступицы, но мосты выдержали, доехал! А через месяц на заводе цены повысили в пять раз! И у меня как начали товар мести, все же про запас начали брать – а вдруг ещё подорожает! Короче, я продал весь товар за полгода, и у меня оказалось на руках полмиллиона рублей! И вот с них я себе квартиру купил в Приречном, знаете, где Приречный!?

— Это как на запад ехать, на выезде из города, — вставил отец.

— Да, круто, блин! – искренне восхитился я отчаянностью поступка. – Не, я понятия не имею, где этот Приречный!

Отец пустился в нудные географические уточнения. Я их не слышал и не слушал, а думал о смелом поступке соседа – полной приключений поездке в три тысячи километров с купленным на все деньги товаром на перегруженном в два с половиной раза грузовике. Я был впечатлён.

Через пару дней после выгрузки нам сообщили неприятную новость – несколько складов руководство базы выставило на продажу и наш в том числе. Как ни крути, надо было искать новый склад. Размеренные рабочие планы разбавили беспокойные мысли о будущем. Вопрос с арендой склада не был простым, ставки росли, нам снова предстояло извернуться и найти дешёвый склад. Вдобавок у меня обострился гастрит – весь март желудок неприятно ныл, протестуя против уличной еды, которой я питался где попало и как попало. В ответ я заливал его обезболивающим сиропом.

Сезон синьки начался, но увеличение продаж случилось не таким сильным, как в прошлом году – всё портила погода. Месяц оказался отвратительно серым промозглым и унылым, без единого ясного дня. Настоящей весны и тепла хотелось невыносимо. Зима достала. Сосед, зная о грядущей продаже склада, покинул нас в последних числах марта. Сразу стало как-то пусто, скучно и неуютно.

Апрель начался всё той же снежно-водяной кашей под ногами и колёсами. Второго числа знакомый из администрации базы представил нас двум своим «друзьям».

На встрече выяснилось, что владеют те консервным заводом в посёлке Приречный; что складов на заводе свободных много и разных; что есть на территории завода офисное двухэтажное здание со свободными помещениями; и есть своя котельная.

На следующий день полдесятого утра мы уже тряслись в «газели» по здоровенным ямам окружной дороги в сторону посёлка. На Т-образном перекрестке свернули вправо на мост и выехали из города на запад. Примерно через километр и пару поворотов въехали в посёлок, рассекли его по главной дороге пополам, свернули за церковью налево и поехали под уклон сквозь частный сектор. Метров через пятьсот пришлось съехать с асфальта на примыкавшую дорогу из гравия, и тот кончился, не успев начаться. Следующие тридцать метров до железнодорожного переезда мы ползли еле-еле. Машину болтало по сторонам как на родео. У переезда из земли торчал унылый жёлтый домик. За ним высился штабель промасленных и грязных шпал, а у порога домика шныряла облезлая грязно-белая шавка.

Едва мы приблизились, как колокола переезда истошно забили, семафоры замигали красным, шлагбаумы опустились, собака заголосила. Из домика устало вышла женщина в жилетке и с жёлтым флажком. Пока колокола истерили, шавка тявкала. Но как только их трель прервалась, та заткнулась, обежала домик сбоку и помочилась на какую-то корягу. Тётка держала флажок вверх и пялилась на нас. Мы стояли, двигатель работал.

— Это, похоже, надолго, — сказал я, крутя головой. – Где этот дурацкий паровоз!?

Отец заглушил мотор, приоткрыл окно и закурил. На улице было тепло и влажно. Я глянул вверх, низкие толстые от влаги облака висели сплошным одеялом. Очень хотелось солнца, хотя бы одного лучика на пять минут. Я распахнул дверь, свесив ноги наружу, сел вбок и закурил. «Будка какая-то», — подумал я, глядя на домик. Женщина, словно прочитав мои мысли, отвернулась. Слева, со стороны города, раздался гудок. Маневровый тепловоз лениво прополз по переезду и укатил прочь, свистнув пару раз. Женщина ушла в домик, шлагбаумы поднялись. После переезда дорога оказалась точно такой же и уходила влево вдоль путей. Ещё сотня метров родео и справа показались железные ворота консервного завода. Они висели между одноэтажной бледно-рыжей проходной справа и двухэтажным административным зданием слева. Здание выглядело облезло – двери центрального входа с улицы были заколочены, краска, что на них, что на бетонном козырьке сверху, выцвела и облупилась. Кирпичные стены здания, не крашеные изначально, от времени и весенней влаги приобрели цвет грязный в коричнево-зелёных разводах.

— Похоже, сюда, — сказал я безрадостно.

— Ну да, — шумно вздохнул отец, и мы въехали на территорию.

Из проходной тут же выскочила тётка и замахала руками. Мы остановились.

Хозяева завода ждали нас в кабинете на втором этаже здания. Оставив «газель», мы направились туда. Я потянул за ручку входной двери, пригнулся в низком проёме, вошёл первым. В нос пахнуло едва уловимым теплом и сыростью заброшенного здания. Справа на стене висела толстая труба-батарея. Я потрогал её – чуть тёплая. Три ступеньки, и мы на площадке первого этажа, влево и вправо от неё шли крылья здания. Мы поднялись на второй этаж и пошли в левое крыло. В здании стояла гробовая тишина.

Через несколько минут, вчетвером, мы вышли на улицу и зашагали по раскисшей снежной каше. «Развалины какие-то, а не завод», — подумал я, осматриваясь. Основных строений было шесть – административное здание, котельная, два производственных цеха и два складских здания. Прямоугольник территории завода очерчивал кирпичный забор. Между зданиями под слоем песка и земли кое-где проглядывались остатки асфальта. Оба цеха и одно из складских зданий стояли параллельно друг другу. От административного здания их отделял прямоугольный пятачок асфальта шириной метров в двадцать, справа на котором торчала из земли трансформаторная будка, а слева за ним высилась котельная – кирпичное красно-бурое здание с трубой. Все четверо направились вниз под уклон по дороге меж двумя цехами. Их окончание отчеркнула поперечная грунтовая дорога, за ней метрах в десяти параллельно тянулся поросший кустами забор. В нём, прям напротив нас, зиял пролом шириной в метр. «Проходной двор», — уныло подумал я.

Слева в ста метрах виднелся склад, подле него почти совсем не было места. «Фуре не подъехать и не развернуться», — понял я и глянул вправо. Невидимое от проходной, здесь находилось шестое строение – одноэтажный склад, длинною метров в семьдесят, он тянулся вдоль забора в сторону поросшего травой угла заводского периметра. Сверху к складу параллельно двум цехам спускалось второе складское здание. Оно состояло из трех секций. Между складскими зданиями была обширная квадратная площадка. Я прикинул на глаз радиус разворота фуры – то, что надо, размер площадки давал двойной запас. Мы стояли посреди неё, я и отец осматривались по сторонам. Вроде как место было неплохим. Но с одним недостатком – к нижнему складу от проходной стекала таявшая снежная каша и копилась под стенами. Верхние склады, что тянулись параллельно цехам талые воды не задевали, оставляя подступы к ним сухими. Эти склады были явно лучше нижних. Едва я заикнулся об аренде там одной из секций, как услышал отказ со ссылкой на то, что на эти помещения уже есть желающие. Наш выбор ужался до двух складов в нижнем здании.

«Сыро будет постоянно… Внутри, наверное, тоже полно воды», — подумал я, глянул на отца, и согласился осмотреть нижние склады. Вся компания зашлёпала по жиже туда.

Нижнее здание из серого кирпича и шиферной крыши имело три секции. Левая и средняя были одинаковые, десять на десять метров площадью. Дальняя правая забирала всю остальную площадь. Стометровые секции представляли жалкое зрелище – земляной пол, протекающая крыша, стены в трещинах и кривые, не прилегающие плотно ворота. В левой пол оказался ровнее, но склад был затоплен по щиколотку. В средней неудобный земляной бугор перед входом оказался спасителем – он преградил путь воде, образовав перед воротами лужу, пол секции оставался сухим. «Телегу с поддонами тут не поводишь, всё придётся таскать на руках. Два сарая, а не склады, один хуже другого, вот и выбирай», — продрогнув от промозглой погоды, начал я злиться на то, что мы в принципе поехали в такое место. Захотелось уехать домой.

— Ну, что! – обратился я к отцу. – Мы подумаем денёк другой и позвоним, да?

Отец затянулся сигаретой и сдержанно кивнул.

Мы согласились на следующий день. За аренду склада просили в два раза меньше средней цены в городе, дешевле и хуже было уже некуда. Товар перевозили постепенно – в день по одной полной «газели», управились за неделю. Жизнь дописала очередную свою страницу, перевернула её одним махом вместе с погодой. Ещё в понедельник и вторник я хлюпал обувью по луже у склада, рядом с которой лежали грязные кучи набухшего водой снега, а в ночь на среду тяжёлые облака исчезли, явив с утра нежно-голубое небо. Солнце припекло с такой силой, что в два дня растопило весь снег и высушило землю. В субботу, закончив переезд, навесили на ворота нового склада замок и поехали домой. После ужина я сидел на балконе, жмурился в лучах заходящего солнца и курил. Настроение было под стать погоде. Всё было хорошо. Суббота. Вечер. Меня ждало «Чистое небо».

Под самые майские праздники мы получили факс, в котором «Люксхим» извещал, что снимает с производства две товарные позиций. Новость была не из радостных.

К маю 2003 года ситуация в бизнесе начала меняться. Рынок обозначил признаки уплотнения. И проявились они в потере прибыли на бартерном товаре. Если раньше на нем, хоть немного, но удавалось зарабатывать, то теперь стало сложней. Самый ходовой товар, полученный в бартер, сбывался уже в ноль, либо в небольшой минус. Из каждой операции мы старались выжать максимум. Пока отец крутил руль, я трясся рядом и гонял в голове мысли о возможных комбинациях обмена и продажи товаров. Самые большие потери на обратном товаре мы несли в «Меркурии». Сеня жал цены сильно. Но мириться с таким положением дел было нужно. Во-первых, другого выхода не было. Во-вторых, Сеня исправно и стабильно качал через свою базу хорошие объёмы. В «Пересвете» в бытовой химии продолжала царить анархия – рай для всех мелких поставщиков. Все они работали примитивно – привозили низколиквидный товар и сдавали на реализацию в оптовые базы города с большой наценкой. Как следствие – склады баз забились товарным шлаком, и тот лишь мешал обороту. Решение не замедлило себя ждать – крупные базы бытовой химии перестали брать товар на реализацию, выставив поставщикам условие бартера. То самое, на которое мы загодя перешли сами. Часть поставщиков отвалилась, прочие вынужденно перешли на бартер. Нагрузка на базы навроде «Меркурия» и «Пересвета» резко выросла – поставщикам надо было «сливать» бартерный товар. Началась давка по ценам. Оптовые базы бытовой химии пошли дальше – урезали и перечень товаров. Мелким поставщикам ничего не осталось, как грызться меж собой за товары из этого списка. И тут моральные ориентиры многих дали трещину. Мне не хотелось у кого-то что-то отбирать, перебегать людям дорогу и оставлять за спиной обозленных людей. Я понимал, что все поставщики такие же трудяги, как и мы, пытающиеся заработать на жизнь. Оставалось два варианта. Первый – полуфантастический – найти нового производителя товаров из перечня оптовых баз. Он должен был находиться как можно ближе к нашему городу, чтобы логистика не убила прибыль, производить недорогой качественный товар и работать только с нами. Такой набор условий был сродни чуду. Второй – реальный и муторный – открытие своих розничных точек. Мне он не очень нравился, но, в случае успеха, становился максимально надёжным. Риски лежали в выборе места торговой точки, не угадаешь – понесёшь убытки.

В майские праздники, покуривая под лучами солнца на балконе, мы с отцом завели разговор о развитии бизнеса. Отец слушал мою болтовню, был не против реализации любого из направлений или двух сразу, но энтузиазма не проявил – разговоры остались разговорами. Мне же хотелось действий! Я снова засел за журналы по оптовой торговле. Работая лишь с «Люксхимом», мы сильно рисковали – могли потерять весь бизнес разом. Нам нужен был ещё хотя бы один производитель.

И снова всё решил случай.

В один из праздничных дней я оказался на соседней улице среди рядов торговых киосков и павильонов. Продуктовые ряды дополнялись с краю двумя линиями киосков хозяйственных товаров. Крайняя из них состояла из шести контейнеров. Я присмотрелся к ним. Внутри контейнеры делились на два киоска. Если киосками владел один хозяин, то перегородка меж ними отсутствовала, получался единый киоск-контейнер. Первые два такими и были – едиными и застеклёнными. В них торговали посудой и обувью. Третий и четвёртый контейнеры имели раздельные киоски, да к тому же ещё и открытые. Первый киоск торговал бытовой химией, второй – аудиокассетами. Киоски четвертого торговали бытовой химией. Пятый застеклённый киоск-контейнер – бытовая химия, шестой – всякая домашняя утварь. Крышей контейнерам служил тент, натянутый на единый железный каркас. Соседняя линия выглядела солиднее – сплошь большие киоски, они стояли уже на цементном основании. Только один из них торговал бытовой химией.

Я не заметил бы всех особенностей, если бы не объявление. Белый лист висел на сдвижных ставнях третьего контейнера с напечатанным единственным словом: «Продаю». Я медленно прошёл мимо, через пару минут вернулся, пообщался с продавщицей киоска, узнал, что хозяйка каждый день приходит к шести снимать выручку, и зашагал домой.

Отец полулежал на жарком от солнца подоконнике балкона, курил и наблюдал за жизнью двора. Влетев на балкон, я затараторил – рассказал о киоске.

— М! Интересное место, я понял, о каких киосках ты говоришь, — заинтересовался отец, затянулся, затушил сигарету и развернулся ко мне. – Место проходное.

— Да, там оживлённо очень! – будоражила мой мозг идея покупки киоска. – Я был там всего пять минут, и покупатели подходят и подходят. И, прикинь, это обычная чисто розничная точка, там цены неслабые. Мы, если купим, то сможем и цены пониже сделать. Просто, нам нужно наш объём товара прокручивать максимально эффективно. Если будем так и дальше гонять всё через бартер, то скидки сожрут всю нашу прибыль!

— Да понял я! Что ты вот опять наседаешь с очередной идеей!? – возмутился отец.

— Думаю, надо сходить поговорить с хозяйкой сегодня вечером! – фонтанировал я.

— Ну, сказал же, сходим! Угомонись! Сядь вот! – указал отец на край диванчика.

— Да ну тебя! – отмахнулся я и вылетел с балкона на кухню. Поставил чайник.

Через минуту в коридоре послышались шаги отца.

— Чего ты убежал-то!? – вытаращился удивленно он на меня.

— Да ничего.

— Ну, что – ничего!? – примирительно добавил отец. – Такие вопросы просто так не решаются, увидел – прибежал, побежал – купил! Я же сказал – сходим! Вечером сходим.

— Сходим, сходим, — начал остывать я.

Киоск мы купили через несколько дней. Обошёлся он нам в тридцать тысяч и достался с продавщицей – Надеждой Петровной – тщедушной, но крепкой и шустрой старушкой с врожденной интеллигентностью и живым ясным умом. Второй свой киоск – половину в соседнем четвертом контейнере, хозяйка решила пока не продавать. Из него, облокотившись на витрину и высунув лохматую голову, за нами с интересом наблюдала другая продавщица.

Покупка вызвала во мне сильный эмоциональный подъём. Ощущение свершения чего-то значительного и важного в нашем деле вновь всколыхнулось во мне. Наше шаткое положение обрело, наконец, хоть какую-то точку опоры.

Внутри киоск выглядел жалко – пространство два на два метра было вертикально разделено деревянной витриной. За ней как за ширмой находились полки под товарный запас. Половину пространства передней части киоска забирал горизонтальный прилавок в пояс высотой. В промежутке между прилавком и стойкой стоял стул. Если продавщица не сидела на нём, а стояла рядом, то свободное пространство в киоске на этом кончалось.

С продавщицей нам повезло. Она в два дня привела киоск в нормальный торговый режим, и уже с третьего он стал приносить прибыль. Ритм работы и жизни стал жёстче – товар в киоск надо было подвозить через день, чтобы поддерживать ассортимент, иначе выручка сразу падала вдвое. Под конец первой недели нашлась и вторая продавщица – полная визгливая тётка в очках. Она постоянно щурилась, эмоционально размахивала при общении руками, сверкала железными коронками на зубах и мелко брызгалась слюной.

Все свободное время следующей недели мы занимались благоустройством склада. Первый же майский дождь залил его, напомнив нам о дырах в крыше. Переложив шифер, мы устранили течи. Местный электрик восстановил проводку, и вместо одной лампочки в складе заработали четыре. Из-за киоска товар на складе разросся по ассортименту. В три дня из того, что удалось добыть на территории завода, мы напилили и сколотили стеллажи в три уровня. Едва разложили на них товар, как склад сразу стал уютным и практичным.