— Рамзеееес!!! – заорал мой мобильник. – Рамзееес!!! Блять!! Здарооова, чувааак!!

Это Вова. Он всегда орёт как потерпевший и матерится страшно. Бороться с этими его привычками бесполезно. Оставив армию, я почти победил сквернословие, но нет.

— Блять, Вов! У меня ухо щас отвалится от твоих воплей! – зная причину звонка, расплылся я в улыбке и чуть отстранился от телефона. – Здарова, балда!

— Блять, Рамзес, хы-хы, прости! – захыхыкал тот от неловкости и понизил голос. – Рамзес, ну этааа… чооо… идём сегодня в «Небеса»!?

Вовка сознательно коверкает слова и тянет гласные, когда кривляется.

— Что за вопрос, Владимир? – подыграл я. – Как обычно в десять у гостиницы.

— Ну всёёё! Атличнааа! Давааай! Пакааа! – провыл Вовка и отключился.

На календаре было 29 апреля 2005 года, пятница. К тому времени я и Вовка стали заядлыми тусовщиками и торчали в клубе по пять дней в неделю. Жизнь свела нас по двум причинам: работа и холостяцкая жизнь. Я не был женат, а Вовка недавно развёлся. Его бывшую жену, весьма интересную девушку, я видел лишь раз – более трёх лет назад случайно встретил их вместе на пляже за городом. Я был на машине и подвёз парочку до центра города. После, явно борясь с ревностью, Вовка сказал, что жена его назвала меня симпатичным. Признание это меня лишь позабавило, я не имел привычки заглядываться на чужих женщин. Около метра семидесяти, коренастый и покрытый волосами везде, с пузиком, бульдожьей челюстью, холодно-серыми цепкими хищными глазками – как все неуверенные с женщинами мужчины, Вовка постоянно храбрился и строил из себя мачо. И разговаривал он очень громко. Мой отец сказал как-то, что это деревенская привычка. Любой эмоциональный рассказ Вовки вскоре превращался в матерный ор. Как следствие, окружающие на нас косились. Я одёргивал друга, Вовка утихал, а после начинал заново. Вообще, не сквернословящих людей мало. Таким был отец – я ни разу не слышал от него бранного слова. А ведь отбарабанил он в армии больше четверти века!

Повторно после армии я встретил Вовку года три назад. Я и он служили в разных ротах одной части и лично знакомы не были. А тут заехал как-то я с отцом на одну из оптовых баз, зашёл в кабинет директоров, а там лицо знакомое сидит. Вовка тоже меня признал сразу. Обрадовавшись встрече, мы разговорились уже на улице. На удачу, Вовка оказался замом коммерческого директора по бытовой химии оптовой базы «Пеликан». Его босс, Андрей Петрович – крупный мужик с красным от алкоголя лицом и безразличными ко всему водянистыми глазами, намекнул через Вовку о пяти процентах мзды, если хотим продавать свой товар в «Пеликане». Мы с отцом сразу согласились, и уже на следующий день завезли на базу первую партию.

И тут Вовка развёлся. По-честному, он и жена никогда не смотрелись парой.  Вовка познакомился с ней в армии на дискотеке, они поженились как все и развелись как все, но без детей. Вовка снял вблизи работы однокомнатную квартирку и предался прелестям холостяцкой жизни. Бабник он жуткий, причём сальный. Ну, знаете, это когда восприятие женщин выливается сплошь в пошловатые разговоры и шуточки. В Вовке засела обида, и смысл его жизни свёлся к четырём вещам: бабки, женщины, охота и камуфляж. Именно в таком порядке. Все дни на работе Вовка метался с взъерошенными волосами и думал, как бы заработать бабки. Причём спиздить – тоже значило «заработать». В этом направлении и прикладывал в основном Вовка всю энергию, попутно держа в поле зрения нравящихся женщин и одаривая их флюидами желания. Об охоте Вовка мог говорить часами. Каждый отпуск он ездил к родителям на север, лазил там с ружьем по болотам и лесам, о чём по возвращении с упоением рассказывал. Тяга к камуфляжу шла от любви к охоте. Всё, что носило на себе схожий рисунок, Вовка находил прекрасным и покупал. Его шкаф был забит камуфлированным тряпьём, но в повседневной жизни такое Вовка почти не носил. Одевался он безвкусно и даже немного неряшливо; ходил, переваливаясь по-медвежьи с ноги на ногу и стаптывая обувь внутрь.

Я подъехал к месту встречи на старом дребезжащем рейсовом автобусе и сквозь стекло увидел Вовку – тот косолапо расхаживал по тротуару и чесал в затылке.

— Здарова! – рявкнул Вовка и со всего маху вложил свою пятерню в мою ладонь и крепко сжал её. Руки у него из натруженных, пальцы короткие и негибкие. Поэтому Вовка всегда растопыривает их перед рукопожатием, делая руку похожей на краба.

— Привет, балда! Какие дела!? – грубовато, в нашей манере общения, ответил я.

— Да вот, блять, весь день на работе думал, как бабки заработать! – взъерошил на голове волосы Вовка. – Всю башку, нахуй, сломал! Нихуя не придумал!

Я засмеялся, и мы побрели через дорогу на «зелёный». Стоял прекрасный тёплый вечер, уже стемнело, и молодёжь шустрыми стайками стекалась к ночным клубам.

— О! Эдик стоит, — махнул я рукой в сторону стоящих через дорогу «бомбил».

— Ну, вообще нормально! Поедем на Эдике пьяные домой! – громко засмеялся Вовка, изобразил тут же себя пьяного, зашатался, икнул пару раз для убедительности.

Эдик – молодой парень лет двадцати двух, невысокий сухощавый брюнет, студент последнего курса института. Привлекательный лицом, он выглядел бы лучше, если б не курил и не сидел постоянно скрюченным за рулём, а занимался спортом. У Эдика была белая вазовская «семёрка». Машины – его страсть. Пытаясь усовершенствовать свою, он постоянно в ней ковырялся. Задние фонари «семёрки» светились сквозь прямоугольный пластик двумя красными кругами словно дюзы ракеты. Всё, что могло светиться в салоне, приглушенно источало тот же красный цвет. Акустика не отставала – если Эдик врубал «Раммштайн», звук разлетался метров на сто, и в машине начинался акустический ад.

Вторая страсть Эдика – женщины. Этот щуплый тип был заядлым ходоком. Эдика выдавал взгляд – он сразу становился масляным при виде любой особи женского пола. Со своей девушкой у Эдика всё было сложно. Они, то ссорились, то сходились. Я пару раз её видел – тощая как палка, с кривой фигурой, девушка была безнадёжно тупа и некрасива. Что он в ней нашёл? Загадка. Видимо поэтому, свои отношения с ней, Эдик настойчиво компенсировал сношениями с другими женщинами. Познакомились мы с ним с год назад. По обычаю, я вышел ночью из клуба в сильном подпитии и петляющим шагом направился в сторону гостиницы к «бомбилам». В клубе я пропил всё до копейки, о чём честно сказал первому же извозчику, добавив, что расплачу́сь на месте, взяв деньги дома. Такой уловкой «бомбил» часто кидали на деньги, и из всех везти меня согласился лишь Эдик. С тех пор я не знал проблем с такси после клуба. Я звонил Эдику, тот забирал меня из любого места и в любом состоянии. Иногда вёз в долг, но я не злоупотреблял его кредитом. С появлением Вовки работы Эдику добавилось – вместо одного пьяного тусовщика, он стал развозить по домам двоих.

До клуба оставалась пара кварталов.

— Ну чо, как работа!? Продажи прут, блять, бабки валятся, небось!? – возбужденно гаркнул Вовка.

— Да, сейчас заебись – сезон, продажи хорошие, — кивнул я.

— Ооо, буржуи!!! – зарычал Вовка с нотками зависти, вцепился сильными пальцами в мой правый локоть, заглянул снизу мне в лицо алчно.

Вовкину зависть я ощущал кожей. Он переводил её вроде как в шутку. Но актёр из Вовки никудышный. Меня чувство друга не оскорбляло, это была зависть не бесталанного лентяя, а человека деятельного. Как если б жеребец из загона, увидев мчащих мимо диких лошадей, начал бы яростно наматывать круги по загону, всеми силами желая оказаться по ту сторону. Последние два года наш бизнес медленно, но верно рос на глазах Вовки. И мы с отцом были в категории трудящихся на себя. Вовка же корпел в найме. Это его удручало и часто вызывало приступы зависти к «буржуям».

— Да какие буржуи? Хорош тебе! – выдернул я локоть из цепкой «клешни» друга.

— Буржуи, буржуи, блять!!! Я знаю! – ощерился тот и засмеялся. – Хы-хы-хы!

— Ты б побыл таким буржуем. Целыми днями на своем горбу таскаем эти дурацкие коробки… Последний год так вообще кошмар, мы реально домой приезжаем каждый день не раньше восьми вечера! А как весна началась, так вообще мрак – с утра и до вечера эти коробки загрузи-разгрузи! Заказов много, мы работаем на пределе… Хорошо, хоть от розницы избавились! А то ещё и по выходным бы пахали. Хотя, последнее время и так по субботам часто товар возим. Херовая тенденция. Надо с ней кончать, а то понравится ещё! – засмеялся я. – Так что никакие мы не буржуи, а обычные работяги! Буржуи в кабинетах сидят, а мы с отцом пашем!

— Ооо!!! Ладно, ладно, я шучу, Рамзес! – сдал назад Вовка, присвистнул, призывно строя глазки проходящей навстречу девушке.

Дойдя до кинотеатра, мы остановились у светофора в ожидании зелёного сигнала.

— У тебя-то на работе что новенького? – поинтересовался я.

— Да чё там новенького, ты ж только вчера был в «Пеликане», ёпть! – принялся Вовка тереть лицо ручищей, будто спросонья. – Чё там может быть!? Всё, то же самое…

Загорелся «зеленый», мы зашагали на другую сторону улицы.

— А! Не! – остановился посреди дороги Вовка. – Папа себе джип купил новый!

«Папа» – владелец «Пеликана» – денежный мужик лет пятидесяти, подтянутый, с внешностью отставного военного.

— Пошли, чего стал-то!? – пихнул я Вовку под локоть, тихо смеясь, хмыкнул.

Вовка погрустнел и поплёлся дальше, снова стал тереть лицо. Он всегда грустнеет, когда кто-то реализует его маленькую мечту. Джипы Вовке нравятся.

— Нормальный агрегат?

— Ды! – кивнул тот и расплылся в довольной улыбке. Вовкино «ды» вместо «да», означает точку наивысшего одобрения чего угодно. «Ды!» – Вовка высказал своё мнение, оно непоколебимо и абсолютно. Я понимал, что в мечтах Вовка уже видел себя за рулём такого «броневика», скачущим по долам и полям и стреляющим всякое зверьё.

— Себе такой теперь хочу! – взъерошил на голове волосы Вовка.

— Да кто б сомневался! – засмеялся я и смачно хлопнул друга по спине.

Перейдя дорогу, мы повернули влево, до клуба оставалось метров тридцать.

— Охо-хо! – выдал Вовка, завидев впереди толпу.

«Чистое небо» – популярный клуб. Начиная с пятницы, вечернее столпотворение перед его входом – обычное дело. Снаружи, подпирая спинами входную дверь, в чёрных костюмах стояли два охранника. Перед ними колыхался и гудел подпитыми голосами рой человек в двадцать – задние напирали на передних, тех в свою очередь отпихивали назад охранники. Так могло продолжаться до полуночи. Мы приблизились, и я глянул внутрь клуба через боковое витринное стекло. Знакомый охранник стоял на лестнице. Едва наши с ним взгляды встретились, я кивнул на вход. Охранник кивнул в ответ и шагнул к двери.

— Этих пропусти двоих! – произнёс он наружу через щель, с трудом плечом открыв дверь на пару сантиметров. Охранники среагировали, отжали толпу от двери, мы с Вовкой тут же юркнули за их спинами внутрь. Из клуба вырвались звуки веселья и музыки, толпа позади недовольно загудела. Дверь с силой хлопнула за нашими спинами и вновь приняла на себя её натиск.

Клубы – отдельная тема. К своим двадцати восьми годам, после пары длительных, но неудачных отношений, я уже года два как пребывал в тусовщиках. Негативный опыт отношений на время притупил желание новых, и я пустился во все тяжкие. Надо признать, что «тяжкие» выходили приятными. Если бы меня спросили, прожил бы я эти годы снова так же – однозначно «да». Обойдя почти все увеселительные заведения города, я застрял в «Чистом небе». Клуб ничем особенным не выделялся. Но круглый год в нём было вдвое больше посетителей, чем в остальных клубах города. Даже в «мёртвый сезон» середины лета, когда город разъезжался по южным курортам, и в прочих клубах тоскливо коротали время единицы, «Чистое небо» заполнялось наполовину. С сентября же, едва население города возвращалось, клуб переходил на осадное положение. Всё потому, что был тесным и находился в подвале одного из низкоэтажных домов исторического центра города. Вход был с угла дома. На его уличной стороне висела массивная деревянная дверь; боковая же часть, будто витрина, смотрела рядом высоких окон в проулок, и над ней на тёмном фоне в россыпи звёзд выделялась яркая надпись – «Чистое небо». Проулок уходил темнотой в окружённую домами асфальтовую площадку. В дальнем углу площадки меж домами был разрыв, куда многие в подпитии ходили справлять малую нужду. Оттого из проулка едва уловимо постоянно тянуло мочой.

Сразу за дверью начинались ступеньки вниз. Они упирались в тесным пятак два на два метра. Справа на пятак смотрела дверь гардеробной – тесной кельи, в окошке которой всегда торчала, подпёртая кулаком, унылая физиономия гардеробщицы. Тут же за тумбой восседала кассирша. Оплатив вход, посетители шли влево в арочный проход – в сам клуб. Он состоял из трех помещений: двух залов со столиками слева и справа от центрального прохода и дальнего прямо – танцпола. Центральный проход вёл к большой барной стойке и далее вдоль неё тянулся в грот – в буквальном смысле пещеру, будто выдолбленную в сплошной массе красного кирпича. Грот был тесным квадратом с колонной посередине. Линия барной стойки продолжалась по правой стене грота двумя метровыми нишами – стойкой официанток и в конце – малой барной стойкой. Левая стена грота была сплошной и кончалась в дальнем углу аркой, входом на танцпол – прямоугольное двухуровневое помещение метров в пятьдесят площадью. Ближняя половина состояла из стойки у левой стены и десятка столиков по углам, оставлявших центральную часть свободной. Дальняя половина была ниже на полметра и соединялась с ближней деревянной лестницей в три ступеньки с поручнями и колоннами по обе стороны лестницы. Эта половина отводилась под танцы. В дальнем углу танцпола виднелась такая же дверь с окошком как у гардероба, и вела она в куцую каморку диджея. Дальние стены танцпола, центральная и правая, были сплошь от потолка до пола зеркальными.

Туалет в «Чистом небе» располагался оригинально – выше уровня клуба, на первом этаже здания. К нему перед большой барной стойкой вправо полувинтом вели ступеньки, и для подпитых посетителей они становились испытанием – многие там вывернули ноги и скатились кубарем вниз. Ступеньки кончались крохотным пятачком в метр площадью, от которого вправо и влево вели двери в женское и мужское помещения.

Посетители делились на две категории – что располагались за столиками и тех, кто пришли налегке просто выпить, потанцевать и поотираться у барных стоек. Когда за пару часов до полуночи на танцполе громко включалась музыка, то в столпотворение у стоек и в гроте вливались насидевшиеся за столиками, и там сразу становилось не протолкнуться. Чтобы попасть на танцпол, приходилось настырно семенить в тесном брожении тел. Всю эту гудящую разговорами массу людей покрывала пелена табачного дыма. Наполняя грот, она делала воздух полупрозрачно-едким и ползла по клубу. Среди всего этого нервно с подносами сновали официантки. Они встречались меж собой у своей стойки, лишь чтобы свалить на нее грязную посуду и взять новый заказ. Алкогольный конвейер начинался у большой стойки, с включением музыки продолжался у малой и на танцполе – водка, реже текила, ещё реже виски, очень часто пиво, «отвёртка» и другие популярные коктейли. 

Днём заведение работало как кафе, переходя в режим клуба включением музыки. К полуночи поток посетителей достигал апогея, и заведение начинало походить на набитую рыбой бочку. Идеальное время входа в «Чистое небо» – за час до полуночи, когда очередь за алкоголем ещё не чрезмерна, посетители ещё не пьяны, и всё веселье впереди.

— Девчонки есть? – кивнул я вниз и глянул на охранника.

— Полно! – провёл тот пальцем по горлу.

— Ооо! – раздалось позади одобрительное рычание Вовки.

Миновав арку, мы стали пробираться в разгоряченном телами и музыкой воздухе к большой стойке. Навстречу с подносом над головой, заваленным грязной посудой, ловко юркнула невысокая официантка. Я глянул на неё: «Нет, не та, что мне нравится».

Стойка уже была сплошь увешана любителями выпить. Я протянул руку поверх их голов, поздоровался с барменом. Вовка, встав на цыпочки, повторил ритуал.

— Там есть кто-нибудь? – показал я взглядом в сторону малой стойки.

Бармен утвердительно кивнул.

— Ну, мы тогда закажем там чего-нибудь…

— Да, ударим ща по «отвёртке»!!! – заорал за спиной Вовка.

Здесь его привычка орать пришлась к месту – музыка трясла стены заведения, к ней добавлялся гул разговоров, лязг посуды и непрерывный треск звонков телефона на стойке.

Мы протиснулись в грот и, встав в самой удобной его точке – в арке меж стеной и центральной колонной – заняли место в очереди. Вовка принялся крутить головой, цепляя взглядом являющихся рядом девушек. Я достал пачку «Лаки Страйк». Вовка тут же сунул в неё пальцы, выудил себе сигарету, и мы закурили.

Курить я начал поздно, в 24 года. Можно было и не начинать, но я сглупил. Курил обычно мало, пять-шесть сигарет в день. В клубах же всегда курил больше – до пачки за вечер. На следующее утро, естественно, голова раскалывалась, и весь день я испытывал стойкое отвращение к сигаретам. Но к вечеру оно проходило, и всё начиналось заново.

— Чё там у тебя на работе нового!? – произнёс я громко, наклоняясь почти к самому уху Вовки и напрягая связки, стараясь перекричать грохот клуба.

— Да чё там может быть нового! – отмахнулся он и выдал. – Петрович заебал под себя бабки грести! Надо будет его Папе всё же сдать, чтоб тот его выпер к хуям с базы!

— В смысле, так и гребёт под себя? Я думал, вы там вдвоём все дела обтяпываете…

— Да не, у него там свои клиенты есть! И он же ещё туалетной водой занимается, пихает её везде через своих корешей по базам. Ну и нам сюда тоже сдаёт, а потом бабки снимает и себе в карман…

— А ты-то, хоть где-то имеешь? – задал я неудобный прямой вопрос.

— Парочка вот таких жуликов как вы… хы-хы…, — Вовка принялся сверлить меня хитрым алчным прищуром глаз, – мне платит дань!

Я пхнул его рукой в плечо, Вовка, довольный сказанным, засмеялся сильнее.

— Ну, когда уже будет наша очередь, и мы получим свою «отвёртку»!!!??? – вдруг нетерпеливо заорал он в сторону бармена, встав на цыпочки.

— Скоро… – улыбнулся тот, поджог приготовленный коктейль и принялся крутить горящий бокал. Очередь с интересом глазела. Едва бармен погасил пламя, как парень и девушка прикончили вдвоём коктейль. После парень втянул в себя через трубочку пары из-под перевёрнутого бокала, обнял девушку и с выпученными глазами и красным лицом потянул её в темноту танцпола.

— Как обычно? – посмотрел на нас бармен.

— Да! И водки, блять, побольше!! – гаркнул Вовка и пожал руку бармену.

Через минуту на стойке появились поллитровые пластиковые стаканы.

— Две двойные «отвёртки»… – произнёс невозмутимо бармен, сунул руки в карманы брюк и уставился на нас. Расплатившись и взяв пойло, мы протиснулись обратно в арку, и очередь позади нас тут же схлопнулась вокруг стойки.

Мы всегда заказывали «отвёртку». По напитку легко судить о количестве денег в карманах посетителя, если тот, конечно, не цедит из одного стакана что-то дорогое весь вечер. Безденежные упивались пивом, кто при деньгах – демонстрировали в руках бокалы с виски, на худой вариант, коньяком. Иные, кто пытался доказать, что деньги у них есть, хотя на лице было ясно написано обратное, проверенным приёмом бросали пыль в глаза окружающих – заказывали водку сразу бутылками. Я ничего не пытался доказать, денег в то время было мало – недорого и с гарантией неспешного опьянения я тянул «отвёртку». Коньяк или виски мы пили уже у Вовки дома, у него всегда находилось что-то такое. Со временем «отвёртки» стало мало, я перешёл на двойную дозу и сманил к ней и Вовку. В двойной «отвёртке» сто грамм водки плюс четыреста сока, и пьётся она заметно дольше. Изловчившись, я уже точно знал, когда начну пьянеть, а когда мне хватит. Идеально было выпивать за вечер четыре, максимум пять двойных «отвёрток», чтоб не пьянеть сильно и поймать то самое состояние эйфории: когда расслабляешься после трудового дня; отлично всё видишь и понимаешь; общение складывается как нельзя лучше; улыбка не сходит с лица; все кажутся «братьями», «сёстрами», «друзьями», «подругами»; и весь мир видится исключительно в радужных тонах. Если я перебирал, то начинался регресс поведения – я замыкался, мрачнел, язык и ноги заплетались, наступала подавленность, и в голову лезли глупые мысли. К тому же я не мог похвастаться сильным вестибулярным аппаратом. Если двойных «отвёрток» было больше пяти за вечер, по итогу я почти всегда блевал. Курение лишь усугубляло эффект от выпивки. А курил я в клубах сигареты почти одну за другой.

Я потянул через трубочку «отвёртку» на красном виноградном соке – жуть горькая! Водки бармен и вправду не пожалел. Мы стояли в арке, курили и накачивались алкоголем. Трезвым в клубах делать нечего.

— Слушай! Получается, если Петровича Папа выпрет, то ты будешь на его месте!?

— Ясен хуй!!! – вытаращился на меня Вовка как на идиота. – А нахуй тогда его мне подламывать!? Чтоб какой-нибудь осёл сел на его место!?

Вовка смачно со звуком втянул в себя коктейль, затянулся сигаретой.

— Сдам козла с потрохами! – добавил он мрачно и тут же ожил. – Блять, а ты видал, какая баба приезжает к Папе на «пежо» здоровом таком синем!?

Я задумался. Припомнил. Фигура «а-ля Софи Лорен», внешность типажа Джины Лоллобриджиды. Такую тётю заметит и слепой – яркая брюнетка сильно бальзаковского возраста с выдающимися формами и умением их красиво упаковать и подать. Ухоженная и стильная дама в «черепашьих» солнцезащитных очках. Я часто видел её в «Пеликане». На оптовой товарной базе она смотрелась как породистая пава в курятнике.

— Ааа, да! Видел! А чего она там у вас забыла!? – поинтересовался я.

Не знаю! – пожал плечами Вовка. – Ходит зачем-то всё время к Папе на второй этаж… Бизнес вроде как у неё какой-то… Папа там весь слюнями изошёлся!

Следом он вывалил язык и принялся им по-собачьи «лакать воду». Я засмеялся глупому виду Вовки, протискивавшиеся в толпе рядом девушки уставились на него. Вовка тут же покраснел, смутился и отвернулся к стенке, топчась растерянно на месте.

Вечер шёл обычно – накачавшись алкоголем, мы пробрались на танцпол. Публика там была уже разгорячена до духоты, а зеркальные стены запотели снизу до половины как в сауне. Танцующие слились в единую кривляющуюся массу, от которой волнами несло запахом несвежей одежды, по́том, дешёвыми духами и дезодорантом. С каждой минутой общее опьянение росло, парни наглее приставали к девушкам, те призывно виляли телами в стробоскопе света и всё меньше противились. Танцы образовавшихся пар походили на имитацию полового акта. По углам жарко целовались парочки. Запьянев, я влился в эту карусель похоти – чья-то грудь, чье-то бедро, задница, ужасный парфюм, красивые губы, грубые руки, липкая кожа, прокуренный голос, мутные глаза, красивые волосы, угловатые движения. Вовка был где-то тут же. После мы вернулись в грот. Кругом была сплошная толчея, и сновали ругающиеся на всех официантки. Та, что нравилась, поглядывала в мою сторону. Почувствовав выпитое и оставив Вовку в арке, я пошёл в туалет, но на лестнице упёрся в очередь. Протомившись двадцать минут, я, наконец, добрался до единственного рабочего писсуара из двух и, стараясь не дышать из-за ужасного запаха, принялся за дело. Уборщица, пожилая скрипучая сутулая тётка, зашла в туалет со шваброй и принялась зло тереть тряпкой пол и материться. Её прыть сбила с толку даже самых пьяных парней. Все стали торопливо застегивать штаны. Сделав вид, что закончил, я протиснулся к полной воды и раскисшей туалетной бумаги раковине, помыл под тоненькой струйкой воды руки, покинул туалет, нашёл взглядом Вовку, и мы устремились на улицу к свежему воздуху.

Пять двойных «отвёрток» и полпачки сигарет – я был пьян. Вовка, похоже, тоже. Время летело быстро, народ начал расходиться. Мы сели снаружи у остекления входа, пристроив задницы на металлическом козырьке. В конце проулка мелькали неуверенные полупьяные тени по одной или парочками, справляя нужду или целуясь. Тяжёлая входная дверь раз за разом бу́хала, выпуская из подвала пьяную публику. Вокруг стоял галдёж, и воздух был ощутимо пропитан адреналином. Мы вернулись в клуб.

Три часа ночи. Музыка смолкла, тишина сразу обрушилась на уши и стала давить. Попрощавшись со всеми, кто попался на глаза, мы окончательно покинули клуб. Я глянул на Вовку, его качало. Я достал телефон, позвонил Эдику и сказал, что скоро подойдем.

— А эта официантка на тебя пялилась! – неожиданно произнёс Вовка.

— Ну да, вроде как смотрела… А она ничего такая… – делано равнодушно кивнул я.

— Да, глазастенькая такая, губастенькая! – расплылся довольной рожей Вовка.

— Да хорош тебе, нормальная девчонка! – рефлекторно защитил я девушку.

— А я чо, говорю, что она ненормальная, что ли какая!? Не страшная, нормальная симпатичная девчонка!

— Я и говорю, что нормальная! Мне нравится… – признался я.

— Ну и знакомился бы! Подошёл бы: трали-вали, все дела, разрешите, мадам, с вами познакомиться, я буржуй, у меня бабок завались, я вас хочу! – выдал тираду Вовка.

Я хмыкнул и пихнул его в плечо. Вовка подыграл, закачался словно ватный, описал заплетающимися ногами петлю на асфальте и, довольно щерясь, снова побрёл рядом.

— Успею ещё, куда она денется, мы её каждый день там видим… – отмахнулся я.

— Они по неделям работают, смотри, сегодня пятница же, значит, ещё два дня будет работать. А то просрёшь свое счастье! – настырно керосинил меня Вовка.

— Значит, через неделю познакомлюсь… – продолжал я имитировать равнодушие.

— Как её зовут то хоть, знаешь? – не унимался Вовка.

— Не знаю. Потом узнаю.

— Эээх, ты! Уведут губастенькую, смотри! – снова подначил меня друг.

— Она на меня смотрела, не уведут… – парировал я, улыбнулся.

— Да у неё и задница ничо такая!

— Всё-то ты разглядел!

— Ну, а чо!? Я люблю, когда у девушки всё есть.

— Да кто ж не любит. Ну что, я у тебя останусь? – сменил я тему разговора.

— Блять, Рамзес, да оставайся! – пожал Вовка плечами, вытащил руки из карманов джинс, развёл ими в стороны. – Мне какая разница, диван красный – твой!

Мы вывернули из-за угла, вдоль бордюра тянулся ряд машин. «Семёрка» Эдика с горящими «дюзами» стояла в его середине. Мы с Вовкой сходу открыли двери машины и шумно ввалились в салон. Эдик сидел за рулём и ковырялся в «торпеде». Меланхолично на нас глянув, он тут же вернулся к своему занятию.

— Чё, наплясались!? – улыбнулся Эдик.

 — Дааа!!! – зарычал с заднего сидения Вовка, запыхтел шумно, заёрзал.

— Бля, мы нажрались! – признался я, устроившись спереди.

— Ну, это само собой… – философски резюмировал Эдик, перестал копаться под рулём, уставился на меня немигающим взглядом, улыбнулся. – Едем?

Я кивнул, растянул лицо в глупой пьяной довольной улыбке.

— И музон, бля, давай погромче!!! – заорал Вовка почти мне в ухо.

Эдик ткнул пальцами в магнитолу, крутанул ключ в зажигании, обороты двигателя с рёвом подскочили, из колонок как кувалдой саданул по ушам ударный звук:

Getadelt wird wer Schmerzen kennt

Vom Feuer das die Haut verbrennt

Ich werf ein Licht

In mein Gesicht

Ein heisser Schrei

Feuer frei!

Машина сорвалась с места и понеслась по пустым улицам.

Bang! Bang!

«Только бы не сблевать…», — подумал я и крепче взялся за ручку над дверью. Мы летели лихо. О безопасности я не думал – Эдик водил отменно, я беспокоился о желудке – меня слегка мутило.

Вовка жил в рабочем районе из облезлых «хрущевок». Он снимал тесную угловую квартирку на последнем четвертом этаже одного из таких домов. Я был рад, что впереди суббота и можно отсыпаться у Вовки хоть до обеда. Покинув машину Эдика у остановки, мы зашагали в ночной тиши вглубь спящих дворов. По прямой до Вовкиного дома было метров двести.

Во дворе дома стояла почти кромешная темень, не светил ни один уличный фонарь. Над дверью подъезда в стене торчал штырь – всё, что осталось от освещения. Площадка первого этажа встретила нас тусклым светом лампочки, и сыростью. В старых подъездах всегда воняет. В этих «хрущёвках» плохо всё – маленькие площадки на этажах, кривые и узкие лестничные марши, ступеньки разной высоты и глубины, да тесные квартиры.

Едва мы зашагали вверх, как у обоих появилась одышка. Сердце гулко заколотило, отдавая в уши. Алкоголь в крови мешал идти ровно, я ухватился за перила. Позади шумно сопел Вовка. Оба громко топали.

Наконец-то мы пришли. Спать хотелось неимоверно. Я быстро разделся до трусов, посетил туалет и облегченно поплёлся на кухню – захотелось чаю. Взял сигарету, сел на деревянный старый скрипящий стул со спинкой и закурил. Следом в камуфлированных трусах вошёл Вовка, озираясь на кухне, пьяно поскрёб волосатое пузо, тоже закурил. Сидя друг напротив друга, стали ждать, когда закипит чайник. Тот, наконец, забурлил, щёлкнул выключателем, и мы принялись за чай.

— Не могу уже, глаза слипаются… – пробормотал я. – Ща допьём и спать…

— Ну… блять, красный диван тебя ждёт! Хы-хы-хы! – вновь засмеялся Вовка.

— Бля, никакого гостеприимства… Нет, чтоб самому лечь на этот диван, а мне, как гостю, отдать свой аэродром… – засмеялся и я беззлобно. – Это ж клоповник, а не диван.

— Эт хозяевов диван, другого нет. Чем богаты, тем и рады.

Докурив, допив, побрели спать. Я лёг, диван заскрипел и ткнул меня в рёбра сквозь ткань пружиной, я начал было думать о ней, но храп с соседней кровати вырубил и меня.

— У тебя «Цитрамон» есть? – произнёс я утром, не открывая глаз.

Вовка уже шарился на кухне, погромыхивая посудой. Я разлепил глаза, огляделся.

— Башка што ли болит!? – раздалось из кухни в ответ.

— Да, раскалывается жутко… Сколько времени?

— Половина одиннадцатого уже! – по-военному рявкнул Вовка. – Вставай, давай!

Солнце сквозь окна заливало комнату светом и обволакивающим теплом. Я встал, обласканный лучами палас стал приятно греть ступни. Выпив таблетку, я пошёл в ванную, оттуда на кухню, где, как обычно, чавкая, уже пил чай с бутербродами Вовка.

Выходной день. За окном весна. Спешить некуда. Снова в одних трусах, мы сидели и пили чай. Головная боль заметно стихла, и домой совсем не хотелось.

— Как там батя твой? – вдруг спросил Вовка. – Всё ругается на тебя?

— Да так, срёмся регулярно, — вяло отмахнулся я. – Заебал он меня. Доёбывается до всякой хуйни постоянно – это ему не так, то не так. Сил уже никаких нет с ним работать. Деться бы куда-нибудь, да не бросишь же всё это. Хорошо, хоть розницу закрыли. Я тебе говорил, что розницу закрыли?

— Ну да, чё-то такое говорил, — в промежутках между чавканьем вставил Вовка. – А чё, совсем что ли закрыли? А товар куда будете девать?

— Не знаю, мы только вчера продали киоск, — пожал плечами я и рассказал историю продажи, чем вызвал у Вовки приступ довольного смеха.

Чай – хорошая штука! Я постоянно им отпаивался после перебора с алкоголем и сигаретами. И в тот раз, потягивая сладкий чай, я постепенно приходил в себя.

— Бляаа!! Время сколько!!??? – чуть ли не заорал вдруг я.

Вовка удивленно вытаращился на меня, обернулся и через плечо глянул на часы, вмонтированные в газовый котёл: «Половина двенадцатого, а чё такое?»

— Блять, я забыл! – вскочил я и тут же сел. – Нам в «Сашу» сегодня до трёх надо успеть! «Саша» закрывается! Товар надо забрать и рассчитаться с ними!

— «Саша» закрывается!? – ещё больше удивился Вовка. – А чё это они!?

Я стал усердно дожевывать бутерброд и запивать жадно чаем, попутно отвечая на вопросы. Покончив с завтраком, я метнулся в комнату – оделся, схватил мобильник и по памяти набрал номер.

— Странно, чё это «Саша» закрывается!? – донеслось с кухни по завершении звонка.

— Да, я сам удивился, так неожиданно, нормальная контора, работала-работала и тут – на тебе! – сказал я, прикончил в несколько глотков остатки чая и добавил:

— Всё, я погнал! Чё, вечером идём!?

— Ёпт, Рамзес, спрашиваешь!

— Хорошо, как закончу, позвоню, давай, пока!

Я сунул ноги в туфли и выскочил за дверь.